Форум » Когда-нибудь, однажды... » "Адъютант его превосходительства", "Ноордкроне", Дриксен, 375 год к.С. » Ответить

"Адъютант его превосходительства", "Ноордкроне", Дриксен, 375 год к.С.

Бледный Гиацинт: Действующие лица: Руперт фок Фельсенбург Олаф Кальдмеер (НПС) Офицеры, матросы с корабля (НПС)

Ответов - 48, стр: 1 2 All

Руперт Фельсенбург: Даже самый большой, прекрасно оснащенный корабль - это всего лишь скорлупка, если сравнить его с просторами моря. Скорлупка, набитая людьми и всем, что может им понадобиться в плавании и в бою. Здесь каждый дюйм свободного места ценен и обязательно для чего-то используется. Матросы спят в кубрике, на подвесных парусиновых койках, и если бы они вздумали лечь спать все разом, то поместились бы там, как сельди в бочке. Но все разом они никогда не спят - одна смена на вахте, другая отдыхает... У офицеров - другое дело, у них у каждого своя каюта. Самая просторная, разумеется, у адмирала, в надстройке на корме, в ней даже есть довольно большие окна, стол, на котором удобно разворачивать карты, и стулья - правда, усидеть на них при сильной качке нелегко. При желании, в такой каюте можно устроиться с немалой роскошью, но Олаф Кальдмеер такого желания не имел, и это многих офицеров удивляло и даже раздражало - "уж они-то на его месте..." А Руппи Фельсенбургу это пренебрежение командира личными удобствами очень нравилось, он видел в этом признак высоких душевных качеств. Его собственная каюта была совсем мала, в ней едва помещалась койка, похожая на длинный плоский ящик, и маленький столик с ящичками, где можно было разложить разные личные мелочи. На стене напротив столика был прикреплен небольшой умывальник с завинчивающейся крышкой - чтобы вода при качке не выплескивалась через верх. Вода, пролившаяся при умывании, собиралась в подставленном тазу, и ее следовало выливать за борт; Руппи делал это сам, не пользуясь услугами приставленного к нему матроса. Поднявшись на палубу "Ноордкроне", Руппи отрапортовал о прибытии вахтенному офицеру (тот попытался изобразить на физиономии приветливую улыбку, но получилось у него плохо), прошел "к себе", как это здесь называлось, поставил свой дорожный сундучок под койку (больше некуда), присел на постель и задумался. Конечно же, контраст между стесненным моряцким бытом и привольем родового поместья был разительным, и на мгновение молодой человек взгрустнул. Но, глубоко вдохнув свежий, пахнущий солью воздух, он вновь ощутил свое душевное родство с морем, с кораблем, и вскочил, готовый идти представляться командиру. Но тут раздался деликатный стук в дверь, и на пороге каюты появился тот, кого Фельсенбергу меньше всего хотелось бы сейчас видеть - лейтенант Эймар Гервег. - Ах, вы уже здесь, Руперт! - воскликнул он якобы в восторге от встречи. - А мы, признаться, думали, что больше вас не увидим. - Вынужден вас разочаровать, - усмехнулся Руппи. - Увидели и впредь будете видеть. - Ну как вы можете такое говорить! - огорчился Гервег. - Для нас такая честь, что вы изволите служить на "Ноордкроне"! - Простите, Эймар, о чувствах мы с вами как-нибудь потом поговорим. Мне нужно идти к адмиралу! Гервег удалился, явственно скрипнув зубами. Единственным настоящим украшением в каюте Кальдмеера была астролябия, преподнесенная его родственниками, мастерами-оружейниками, в честь получения им адмиральского чина. Её неподвижный диск были из сделан из позолоченной бронзы с красивой чеканкой, а подвижные детали - из чистого золота. Для навигационных исчислений, правда, Олаф подарком не пользовался - на флоте недавно ввели в употребление более совершенный и удобный прибор, секстант, о чем оружейники знать не могли, - но часто любовался астролябией и, наверно, вспоминал дорогих ему людей. Это украшение, висящее на стене напротив входа, было первым, что бросалось в глаза тем, кто входил в каюту. Заметил ее мельком и Руппи, но для него важнее был ее владелец. - Господин адмирал, позвольте доложить: прибыл для дальнейшего прохождения службы! Умение пользоваться астролябией считалось признаком большой образованности, а потому этот предмет был признаком высокого статуса и престижа. Подвижные детали астролябии - сетчатый диск и нечто вроде широкой стрелки или линейки, которая вращается поверх него.

Бледный Гиацинт: - Входите, Фельсенбург, - произнес Олаф. Он был рад возвращению юноши на корабль, под свое командование. Руппи обладал врожденной внутренней порядочностью и живым умом, за время службы он все схватывал на лету, был требователен к себе, не ленился, было видно, что у мальчика есть цель, и эта цель овладеть военным делом на флоте, достичь в нем успеха, и ради этого он готов был трудиться по-настоящему. Кальдмеер одобрял и поощрял это, хотя скидок молодому аристократу не делал, впрочем, он не делал их никому, но Руппи, кажется, был только рад сложным заданиям, ночным вахтам, тяжелой физической работе. Он был готов на все и никогда не жаловался. На такого адъютанта можно будет положиться. - Как дела дома? – спросил Олаф, когда юноша вошел, - Вы недолго пробыли в замке у родни, - заметил он.

Руперт Фельсенбург: - Я пробыл там даже несколько дольше, чем намеревался, - честно признался Руппи. - Мать так ждала моего приезда и столько приготовила развлечений, что я не мог ей отказать в своем присутствии... после того, как отказался исполнить ее главное желание - остаться дома навсегда. Отец меня понял правильно и не препятствовал, но с женщинами моего дома договориться было нелегко. Так или иначе, я снова здесь и очень этому рад. Есть какие-нибудь новости, господин адмирал? Чем мне следует заняться? О том. чего ему стоило добиться возвращения на флот, лейтенант решил не говорить - иначе командиру могло бы показаться, что адъютант хвалится своей преданностью флоту.

Бледный Гиацинт: - Прежде всего ознакомьтесь с содержимым этой шкатулки. В ней письма, прочтите их прямо сейчас. Кальдмеер показал на небольшую шкатулку для писем на столике рядом с его столом и опустился в кресло, предлагая Руппи тоже сесть за столик и заняться чтением.

Руперт Фельсенбург: С первых же строк Руппи почувствовал, как в нем закипает сильнейшее возмущение, но излить его здесь, в присутствии командира, было некуда. Вот почему бабушка так легко, на первый взгляд, смирилась с решением внука! Оказывает, у Элизы Штарквинд в запасе много тайных, чисто женских уловок, чтобы добиться своего - и вот этот самый внук держал в руках не одно, а с десяток писем, в которых она на разные лады склоняла одну мысль: "Кальдмеер виноват в том, что мой мальчик слишком увлекся морем, так пусть же Кальдмеер и отправит его обратно!" - "Вы обязаны понять, что Фельсенбургу не место на палубе корабля, его ждет куда более широкое поприще...", - читал Фельсенбург. - "Преступное пренебрежение судьбами дриксенского трона..." "Если вы не отошлете моего внука под любым благовидным предлогом, то я могу вам обещать..." Ничего хорошего бабушка адмиралу не обещала. С великим трудом юноша просмотрел все письма до конца, бросил их обратно в шкатулку и покачал головой: - Тяжелая артиллерия опытной интриганки! Кому сказать, засмеют: война внука с собственной бабушкой... Вы что-нибудь отвечали герцогине, господин адмирал?

Бледный Гиацинт: - Нет, - ответил Кальдмеер, - не отвечал и думаю, что не намерен. Но я хотел, чтобы вы это прочли. И в связи с этими письмами у меня закономерный вопрос: возможно, Фельсенбург, вам нужно еще время, чтобы уладить проблемы в семье? Взгляд Ледяного немного смягчился. - Вернувшись на флот вы сделали свой выбор, и ваша предыдущая служба дает мне возможность судить, что с вашей стороны, Фельсенбург, это не прихоть и не каприз, а призвание. Вы служили хорошо. Я бы не стал сохранять письма герцогини и тем паче, показывать их вам, если бы у меня была уверенность, что все это не помешает вашей дальнейшей службе. Если вы уверены, что не помешает, закроем этот вопрос. Вашего слова мне будет достаточно.

Руперт Фельсенбург: - Я бы так сказал, господин адмирал, - сказал Руппи, бросив письма обратно в шкатулку, - именно после того, как я это всё прочел, мне уже точно ничто не помешает. Я не считаю теперь себя обязанным учитывать мнения и вкусы госпожи Штарквинд, при всем к ней родственном уважении. Пытаясь подействовать на вас у меня за спиной, она переступила через порог порядочности по отношению ко мне, да и к вам также. Я буду служить здесь, пока вы меня не выгоните. И постараюсь, чтобы у вас не возникло желания выгнать! Он встал, как бы подчеркивая перемену разговора, и снова спросил: - Какие будут приказания, господин адмирал?

Бледный Гиацинт: - Я должен был один раз поставить вас в известность, Фельсенбург, - сказал Олаф, - Дальше подобные письма будут отправляться сразу в огонь. Но все-таки постарайтесь со временем выровнять ваши отношения с родственниками. Ну а теперь о деле. Кальдмеер рассказал Руппи о предстоящих учениях, в которых будет участвовать "Ноордкроне". К ним нужно было подготовиться. В учебном походе предполагалось отработать некоторые элементы боевой техники, включающие артиллерийские стрельбы. Кроме того, в них входила работа команды со снастями и парусами. Ледяной рассказал Руппи об этом в целом и объяснил ему его конкретные действия и задачи в этих учениях.

Руперт Фельсенбург: Как ни возмутили Руперта Фельсенбурга закулисные маневры бабушки, он сразу забыл о них, когда адмирал заговорил об учениях. Работать с такелажем офицерам, конечно, не полагалось, но понаблюдать за действиями матросов, научиться оценивать качество работы каждого из них, - это уже было полезно для будущего командира. То же относилось и к пушкарям: для того, чтобы в бою знать, что могут и чего не могут сделать артиллеристы, нужно сперва выяснить, как, в каких условиях они действуют, и на учениях у адъютанта, которого адмирал направляет с поручениями во все уголки корабля, для этого были все возможности. Но больше всего обрадовало Руппи задача, которую Кальдмеер поручил лично ему: поучиться обращению с навигационными инструментами. Ведь благодаря этим приборам судоводитель может точно определять курс корабля и никогда не потеряется в море, как это случалось с мореходами древности! - Мне нужно немного времени, чтобы устроиться в каюте, господин адмирал, - сказал он, выслушав указания Олафа, - после чего я готов приступить к работе. Но где хранятся эти инструменты?

Бледный Гиацинт: Кальдмеер кивнул. - Время у вас будет, - ответил он, - сегодняшний вечер свободен, располагайтесь, осваивайтесь на корабле после вашего отсутствия. Что касается инструментов, вам должно быть известно, Фельсенбург, что без умения пользоваться секстантом и астролябией невозможно управлять кораблем. Если вы хотите когда-нибудь стать капитаном, - Ледяной даже чуть улыбнулся, он знал, что Руппи этого хотел, - эти умения необходимы и обязательны для вас. Я выдам вам свой инструмент для этих целей, - сказал он. Кальдмееру хотелось поощрить юношу, который так рвался к военно-морскому делу, тянулся к знаниям, также, он хотел, чтобы Руппи отвлекся от мыслей о неприятностях с родней. Понятно было, что эти мысли не уйдут, но большую часть времени голова молодого лейтенанта должна быть занята другим, чем-то более полезным, так пусть изучает инструменты.

Руперт Фельсенбург: Кальдмеер рассчитал правильно: когда командир, которого Руппи так уважал, вручил ему свой собственный инструмент в качестве учебного пособия - да еще какой инструмент, уникальный, подаренный, как все знали, Олафу его близкими, - в голове у молодого моряка осталось только одно желание: не подвести и быть достойным такой чести. Бабушка Штарквинд никогда бы не поняла, как можно так радоваться такой простой вещи, - подумал Фельсенбург, и это было его последнее воспоминание о бабушке на много дней вперед. - Господин адмирал, не будет слишком большой дерзостью с моей стороны просить вас проверить, правильно ли у меня получается, через три дня? - Если вы укажете мне на возможные ошибки, я скорее смогу их исправить!

Бледный Гиацинт: - Разумеется, Фельсенбург, - ответил Ледяной, - ведь это один из аспектов обучения. Три дня вам вполне хватит, чтобы попробовать разобраться в том, как работает инструмент, а затем вы поделитесь со мной вашими соображениями. Сейчас можете идти. Отдыхайте и осваивайтесь на корабле. В это время от двери адмиральской каюты отделилась тень. Матрос, который подслушивал под ней все это время, бесшумно пробрался по палубе в сторону, чтобы случайно не обнаружить себя ни перед кем. Затем он юркнул по лестницам вниз и нашел лейтенанта Эймара Гервега, которому передал весь услышанный им разговор, а также то, что Кальдмеер дал Руппи на время свою астролябию. - Вот мерзкий любимчик! - фыркнул Гервег, - Подхалим и подлиза! Ну ничего, мы ему еще покажем... Справедливость еще восторжествует! И он тут же зашептал что-то на ухо своему "шпиону", не забыв подкрепить свои слова кошелечком монет.

Руперт Фельсенбург: Наконец-то начиналась настоящая, не временная служба! С астролябией лейтенант дело уже имел, но теперь требовалось закрепить навык, чтобы, когда понадобится, уверенно производить вычисление курса в любую погоду и в любой обстановке. По дороге к себе Фельсенбург остановился у борта, навел инструмент на горизонт, подкрутил, запомнил результат, потом подошел к рулевому и спросил, какой курс тому было велено держать. Убедившись, что все сделал правильно, Руппи вернулся в свою каюту очень довольный и немного взволнованный. Каюта его, как и все помещения младших офицеров, была очень мала, но благодаря продуманному устройству была вполне пригодна для проживания: койка, подвешенная к противоположным стенкам, позволяла спокойно спать даже при качке, под койкой было место для сундучка с личными вещами, между спальным местом и дверью помещался прочно закрепленный столик со шкафчиком, а под иллюминатором разместилась полка с креплениями для книг и для шкатулки с письменными принадлежностями. Единственным украшением суровой обстановки стали две картинки, которые Руппи привез из дому - небольшие акварели, написанные сестрами ему в подарок: на одной изображен замок Фельсенбург, на другой - поляну в лесу, где дети любили играть когда-то. Лейтенант пришпилил картинки так, чтобы видеть их, когда лежишь на койке, а потом задумался, куда поместить драгоценную астролябию. Подвешивать ее за петельку на крючок он не рискнул, боясь, что при качке прибор упадет и погнется. Наконец, он решил, что лучше всего спрятать её в шкафчик. Сделав это, лейтенант улегся на койку с книгой по кораблевождению, читал часа полтора, а затем, услышав звон сигнального колокола, вышел, чтобы поужинать с сослуживцами в кают-компании.

Бледный Гиацинт: Звон колокола оказался сигналом не только к ужину, но и к совершению подлости тем матросом, который находился в услужении у лейтенанта Гервега и совсем недавно шпионил и подслушивал для него. Теперь же он, затаившись в укромном уголке неподалеку от каюты Руппи дождался, когда все разойдутся на ужин, несколько раз убедился, что поблизости никого нет, и пробрался к двери каюты. Попасть вовнутрь было делом нехитрым - каюты на корабле не имели замков, и Руппи, уходя, только закрыл дверь на щеколду с внешней стороны. Такие щеколды были на всех дверях, чтобы они не распахивались во время качки. Мгновение, и поверенный Гервега был уже внутри. Дорожный сундучок Фельсенбурга, в которых обычно хранили ценные вещи под замком, стоял под его койкой, но он не интересовал матроса. Астролябия, которую он хотел похитить, не могла в него поместиться, и негодяй принялся искать в других местах, и очень скоро нашел. Он завернул ее в кусок ткани и выскользнул из каюты, аккуратно опустил щеколду назад и поспешил к Гервегу со своей добычей. Матрос делал это все не по своей доброй воле. Он никогда бы не стал ни подслушивать, ни воровать, но один раз оказав какую-то услугу лейтенанту за хорошую плату он оказался повязан по рукам и ногам. Гервег дал ему понять, что уничтожит его, если молодой моряк откажется и дальше оказывать ему услуги, пожалуется кому-нибудь, расскажет правду о нечистоплотном лейтенанте. Ему не поверят, никто и слушать не станет, а уж он, Эймар Гервег, озаботится о том, чтобы служба простого молодого человека на корабле превратилась в настоящий Закат. Он его уничтожит. Матрос в это поверил и теперь не смел отказывать Гервегу ни в чем. Правда, и платил тот за услуги хорошо, но советовал не тратиться в портах, чтобы ни у кого не возникало удивления, откуда столько денег, а копить. Служба когда-нибудь закончится, и молодой человек вернется домой при очень хороших деньгах, сможет сразу жениться на какой-нибудь зазнобе, а то и дом построить. Все знакомые будут уважать его. Об этом и думал матрос, когда передавал лейтенанту Гервегу украденную астролябию.

Руперт Фельсенбург: Настроение Руппи в тот вечер было превосходным, он рассказал сослуживцам за ужином несколько смешных историй, случившихся на охоте в его родовом поместье, потом, отказавшись от игры в карты, прогулялся по палубе, любуясь звездами, и спокойно улегся спать. И утром встал рано, с намерением ещё до завтрака заняться упражнениями с астролябией. Но на месте её не нашел. Сперва он подумал, что прибор мог просто упасть, но в маленькой каюте, по существу, падать было некуда - если бы астролябия упала на постель, то Руппи, пока лежал в постели, должен был наткнуться на нее, а если каким-то образом она попала под койку. увидеть ее, нагнувшись, не составляло бы труда. Но ни сверху, ни снизу лейтенант прибора не увидел. Это было настолько странно, что Руппи, стараясь не поддаваться внезапно вспыхнувшей тревоге, .вышел на палубу и подставил лицо утреннему ветру, чтобы сосредоточиться и понять, что могло случиться.

Бледный Гиацинт: Первый день военных учений на корабле был посвящен работе с парусами. Отдувались, в основном, простые матросы, которые должны были ставить и сворачивать паруса на время, ведь от скорости и слаженности их действий зависела судьба корабля в случае сильного шторма. Но полазить по снастям вверх-вниз пришлось и младшему офицерству, а также поупражняться в вязании особых морских узлов для крепления парусов к реям и такелажа к бортам. Адмирал цур зее, наблюдавший за работой команды, в целом остался доволен. День пролетел быстро, а вечером, увидев Руппи на палубе неподалеку, Кальдмеер подозвал его к себе и спросил, успел ли он хоть немного позаниматься с астролябией, и есть ли у него какие-нибудь вопросы.

Руперт Фельсенбург: Пока шли учения, у Руппи не было ни минуты свободной, чтобы задуматься над неожиданной утренней пропажей. Он должен был не только сам выполнять задания, которые предназначались для младших офицеров, но и следить за матросами, которые считались его подчиненными. Все получилось как нельзя лучше. и молодой лейтенант был в превосходном настроении, но вопрос адмирала заставил его сразу помрачнеть. - Я не смог сегодня заняться наблюдениями, господин адмирал, - прямо признался он. - Случилась очень странная неприятность. Ваша астролябия куда-то пропала. Вчера я принес ее в свою каюту и повесил на место, но сегодня утром не нашел.

Бледный Гиацинт: Кальдмеер удивленно посмотрел на Руппи, такого ответа он не ожидал. - Куда же она могла подеваться? - спросил он, - Может, куда-то завалилась во время качки? Советую вам хорошенько поискать в своей комнате. Но, если до завтра не найдете, придите ко мне - будем разбираться. Пока можете идти к себе, отдыхать. Я наблюдал сегодня за всеми во время учений, и могу сказать, что вами я очень доволен, Фельсенбург. Также и другие старшие офицеры хорошо отзываются о вас. Так держать! Олаф улыбался крайне редко, но сейчас на его лице возникло некое подобие улыбки. Руппи хорошо себя показывал, очень хорошо, и это было главным доказательством верности решения принять его обратно на флот, не смотря на все препоны родни.

Руперт Фельсенбург: Добрые слова и улыбка Олафа основательно приободрили Руппи. Выйдя на палубу, он прошелся вдоль борта, любуясь то вольным простором моря, то стройными мачтами родного корабля. Потом к нему подошел стюард кают-компании и сообщил, что офицеры решили отметить успешно проведенные учения небольшой вечеринкой и все, кроме тех, кто стоит на вахте, соберутся за столом через час. Молодой Фельсенбург был не большим любителем подобных пирушек, но если он хотел стать своим среди командного состава, отказываться было нельзя. "И здесь не без дипломатии..." - мысленно огорчился лейтенант и ответил стюарду, что будет обязательно. Но пока у него еще целый час свободного времени, можно его потратить с толком! Руппи вернулся к себе, достал из шкафчика потрепанную книгу - лоцию дриксенского побережья, и углубился в ее изучение. Он дал себе слово каждый день запоминать по две страницы, и это у него вполне получалось, если как следует сосредоточиться. Потому в течение следующих сорока минут Руппи совершенно отрешился от действительности, пока вежливый стук в дверь и голос стюарда не напомнили ему о том, что компания уже собирается. Уже выходя из своей каюты, он бросил взгляд на стену, где совсем недавно красовалась астролябия, и почувствовал удар тревоги - дорогая вещь исчезла, а он за весь день так и не приступил к поискам...

Бледный Гиацинт: В кают-компании уже царило веселье. Собралось около десяти человек: здесь был штурман, лейтенанты, несколько мичманов. Корабельный врач средних лет тоже присутствовал. Кто-то принес с собой музыкальные инструменты, их настраивали, чтобы украсить вечер музыкой, а пока присутствующие отдавали должное вину и закускам, оживленной беседе и шуткам. Все были рады тому, что первый день учений прошел удачно, и что была получена похвала от начальства. Лейтенант Гервег, конечно, тоже был тут в окружении своих прихлебателей, и когда Руппи вошел, он бросил на него явный неодобрительный взгляд.

Руперт Фельсенбург: Если родишься и вырастешь в таком доме, как поместье Фельсенбургов, в такой семье, то обязательно научишься внимательно присматриваться к выражениям лиц, к жестам и взглядам тех, кто тебя окружает. Руппи был решительным противником тайных интриг, и все-таки подобной наблюдательностью он обладал, и потому сразу заметил, вернее, почуял, разное отношение к себе сослуживцев, собравшихся на вечеринку. Доктор относился ко всем морякам одинаково - как к потенциальным пациентам; старшие офицеры были искренне рады, увидев молодого лейтенанта, который так хорошо показал себя на учениях. Среди младшего состава доброжелательности было поменьше, зависти побольше. Но самое неприятное впечатление оставлял лейтенант Гервег. Все это Фельсенбург уловил, хотя и не мог бы выразить словами. Поэтому, поздоровавшись со всеми, он подошел к столу, где первоначальный строгий порядок расстановки блюд уже несколько нарушился, а бутылки наполовину опустели, положил на тарелку ломоть паштета, несколько пирожков, налил в бокал вина и присел за маленький столик в углу кают-компании, рядом с доктором. - Скажите, доктор... Вот в ваши обязанности входит забота о физическом здоровье экипажа. А такая вещь, как здоровье моральное, в вашей компетенции? Как вам кажется, от характеров людей, от их отношения друг к другу зависит качество службы на корабле?

Бледный Гиацинт: Корабельный врач хоть и считался представителем простой профессии и более низкого класса, чем младшее и старшее офицерство, был человеком довольно проницательным. Также сказывался и его опыт работы с людьми, многих длительных плаваний, когда команда надолго оставалась наедине с морем и друг с другом. Но для того, чтобы понять, насколько тяжело на душе у юного Фельсенбурга, весь этот опыт был не нужен, достаточно было взглянуть на его лицо, на котором все было написано, услышать тон голоса, которым он говорил, и увидеть скрытую в глазах тоску. - Конечно, зависит, - ответил врач, - И если бы это и правда было в моей компетенции, я бы сделал все для того, чтобы этим отношением участники плавания не огорчали друг друга. Но боюсь, скромный корабельный доктор никак не может на это повлиять. Посмею только дать вам небольшой совет.... не печальтесь слишком из-за чьих-то косых взглядов, не обращайте внимания и ведите себя, как ни в чем не бывало. Самое главное, что у старшего командования претензий к вам нет, так что, служите себе на совесть, а друзья - это дело наживное.

Руперт Фельсенбург: "Ну вот, здесь есть порядочные люди и кроме Олафа", - с облегчением подумал Руперт, и тут же почувствовал, что ему хочется есть - угощение на тарелке, оказывается, очень вкусно пахнет, а он, озабоченный своей проблемой, этого и не замечал. - Спасибо за добрые слова, доктор, - сказал лейтенант, утолив юношеский аппетит. - Но совсем не печалиться я не могу. Потому что здесь, на борту, кто-то перешел от косых взглядов к действиям, и эти действия могут очень дорого мне обойтись. "Дорого" не в денежном смысле, вы понимаете? Здоровью моему ничто не угрожает, но... я хотел бы кое-что вам рассказать. Он чувствовал, что, обратившись к медику, поступает правильно: доктор, привыкший хранить тайны пациентов, не станет разбалтывать то, что ему доверят, пусть даже речь и не идет о болезни. Хотя... разве воровство, как и всякую нечестность, нельзя считать болезнью?

Бледный Гиацинт: Судовой врач, слегка раздобревший от горячего грога, пару кружек которого он уже успел осушить, участливо посмотрел на Фельсенбурга и кивнул, давая понять, что ему он вполне может довериться. - Конечно, расскажите, - сказал он, - А я, опираясь на свой жизненный опыт и кое-какие знания, постараюсь дать вам подходящий совет, - пообещал врач. Однако, общение Руперта с корабельным доктором не укрылось от взгляда Гервега, который, не заостряя на этом внимания перед своими товарищами, незаметно наблюдал за ним с начала появления юноши в кают-компании. - Наконец-то Фельсенбург нашел себе ровню! - негромко фыркнул лейтенант, так чтобы не услышало старшее офицерство, и поднял очередной бокал с горячительным, а окружение поддержало его негромкими смешками.

Руперт Фельсенбург: Фельсенбург, занятый разговором, таким важным для него, перестал замечать окружающее. То, что сослуживцы подсмеиваются над чем-то, он, конечно, расслышал, но не уделили этому факту никакого внимания, потому что обдумывал, как лучше изложить доктору свой странный случай. - Господин адмирал велел мне позаниматься с астролябией, - наконец начал он, - это очень важное умение для всякого моряка, тем более для офицера. Он вручил мне свой инструмент, да непростой - это подарок, и сделан из золота... ну, как минимум, позолочен. Я повесил астролябию у себя в каюте на самом видном месте. А сегодня я ее там не нашел. И вообще не нашел - вы же понимаете, в нашем жилье развернуться особо негде, и любая вещь на виду. Если бы астролябия упала - а отчего бы ей падать, ведь качки нет? - то лежала бы на койке или под койкой на полу. Мне остается только сделать вывод, что кто-то зашел ко мне, пока я был занят на палубе, и унес эту вещь. Попросту говоря, украл. Корабль - это не городской дом, куда может проникнуть любой желающий и похитить что угодно. Здесь нет никого, кроме офицеров и команды. Вы представляете, какой поднимется шум, если я открыто заявлю о пропаже? Такими заявлениями нельзя бросаться как попало - нужно точно знать, кто виновен, и найти доказательства его вины. А как это сделать, не поднимая шума, не раздражая сослуживцев? Если я сделаю вид, что ничего не произошло - адмирал непременно спросит меня о ходе занятий, и я окажусь перед ним в глупейшем положении, лишусь его доверия. Если пожалуюсь ему - меня немедленно ославят ябедой, и как мне дальше служить тогда? Понимаете, я чувствую себя загнанным в угол: что бы я ни предпринял, все обернется против меня!

Бледный Гиацинт: Врач ненадолго задумался, поцеживая свой грог, а потом сказал: - Знаете, господин лейтенант, я попробую вам помочь не только советом. Сам осторожно порасспрашиваю, кого смогу, так, чтобы не предать историю огласке раньше времени, но может быть получится что-то узнать. А вы понаблюдайте и за вашим окружением, и за матросами, вдруг кто-то выдаст себя случайно - такое бывает.

Руперт Фельсенбург: - Спасибо, доктор, - с искренней благодарностью сказал Руппи. - Надеюсь, вам удастся что-то разведать. Мне действительно очень не хочется поднимать скандал. Честно говоря, я вообще не могу понять, зачем это было сделано. Просто польститься на дорогую вещь, чтобы потом продать? Но тогда стоило бы красть её гораздо позже, когда мы ляжем на возвратный курс: ведь мы еще очень не скоро сойдем на берег, и долго хранить украденное у себя в каюте или в койке - это нелепо, неосмотрительно, не так ли? А может, у нас на борту кто-то из команды страдает болезнью... не помню ее научного названия, но вы должны знать - это когда человек не может удержаться, чтобы не стянуть что-нибудь, даже если не сможет воспользоваться своей добычей, даже если знает, что его быстро обнаружат. В таком случае вора нельзя считать виновным, верно? Как вы полагаете, не стоит ли заговорить об этом, как бы между прочим, за столом в кают-компании? Не сегодня, конечно, а через день-другой?

Бледный Гиацинт: - Боюсь, что вор будет виновен в любом случае, - ответил врач, - Но завести такой разговор можно, почему бы и нет. Может, кто-то как раз и выдаст себя невольной реакцией. Так что, стоит попробовать. Не огорчайтесь раньше времени, - сказал он Фельсенбургу, чтобы подбодрить его, явно польщенный таким доверием к себе со стороны молодого аристократа, - Если вы сами невиновны, а это несомненно так, то переживать вам не о чем. Виновник рано или поздно выдаст себя, а если нет - тогда будут разбирательства. Да, это не очень приятно, но не смертельно.

Руперт Фельсенбург: Все, что говорил доктор, было, конечно, разумно и заслуживало внимания, но Руппи очень не хотелось долго ждать развязки. "Рано или поздно" его не устраивало: мало того, что пока приходилось скрывать ситуацию от адмирала, рискуя, что он вот-вот поинтересуется обучение младшего офицера, даже мысль о том, что кто-то успешно осуществил такую подлую выходку и сейчас торжествует, наблюдая за обворованным сослуживцем исподтишка, была совершенно невыносима. - Благодарю вас за беседу, доктор, - сказал Руппи, поднявшись на ноги, - мне теперь стало легче, и к тому же яснее, что могло произойти. Если вы заметите что-то, полезное для меня, пожалуйста, сразу же сообщите мне. Я тоже буду думать. А сейчас, пожалуй, я пойду - здесь становится душновато! Последние слова он произнес достаточно громко, чтобы их могли слышать офицеры, сидевшие за столом. Не оглядываясь на подвыпившую компанию, Руперт вышел на палубу и глубоко вдохнул сырой, соленый ветер. "Прямо сразу ничего сделать нельзя, это верно, - подумал он, - два-три дня я могу подождать, может, что-то прояснится. Но потом... потом придется идти к адмиралу и все рассказывать ему..."

Бледный Гиацинт: Врач старательно наблюдал за командой корабля все последующее после разговора время, но ответ на загадку с пропавшей астролябией неожиданно пришел сам собой. Один из матросов не смог выйти на вахту из-за возникших проблем со здоровьем, и когда врача позвали его осмотреть, признался ему, что это его все-таки накрыла кара Создателя за совершенный грех. Беднягу так скрутило, что он готов был во всем признаться, и врач осторожно расспросил его, предчувствуя, что рассказ будет иметь отношение к причине проблем молодого офицера, который откровенничал с ним накануне в кают-компании. Так и оказалось. Матрос сказал, что взял тайком в одной из кают вещь, на которую ему указали, и за это ему хорошо заплатили, гораздо больше, чем когда-либо за какие-либо услуги, так что он решил "прогулять" часть денег, и договорился со стюардом, чтобы тот вынес ему что-нибудь из изысканных блюд или лакомств, которые продают только старшему офицерству. Обычно это было запрещено, но стюард решил рискнуть и убить двух зайцев сразу - выручить хорошие деньги за уже подпорченный продукт, который следовало просто выбросить, а он отдал его матросу, который в его свежести не разобрался, но зато его несчастный организм отреагировал соответственно. Врач, конечно, помог бедолаге, прописал ему древесный уголь, порошки и строгую диету, но после такого признания отвел матроса прямо к Фельсенбургу. Тем более, что тот сам стремился облегчить душу из-за настрадавшегося тела.

Руперт Фельсенбург: Выслушав сбивчивый рассказ матроса, сопровождаемый многочисленными заверениями, что "больше ни за какие деньги" и "ей-ей, не хотел ничего дурного", лейтенант несколько минут молчал с таким непроницаемым видом, что незадачливый матрос уже готовился проститься с жизнью. Но Руппи, обдумав услышанное, не стал ни бить беднягу, ни грозить всякими карами, а только сказал: - Ответь на два вопроса. Первый - где та вещь, которую ты взял? Второй - кто надоумил тебя сделать это? Отвечай прямо и откровенно, винить тебя никто не будет, виноват тот, кто тебя на такое дело подбил.

Бледный Гиацинт: Матрос отчаянно помигал и выпалил: - Я скажу, Ваше сиятельство, все скажу! Только прошу, не выдавайте! Ведь лейтенант Гервег со свету меня сживет. Он это... велел, чтоб я украл вашу вещь из каюты и ему отдал. И я так и сделал... Несчастный опустил глаза и тяжело вздохнул.

Руперт Фельсенбург: На этот раз молчание Фельсенбурга было еще более напряженным. Большое усилие потребовалось ему, чтобы не сорваться, не наговорить лишнего. Но все-таки ему удалось справиться с собой. Он наклонился к матросу и тихо спросил: - Так значит, та вещь, которую ты взял у меня, теперь должна находиться у господина Гервега? Если он вздумает отпираться, я потребую от тебя, чтобы ты подтвердил это при нем в качестве свидетеля. Имей это в виду. Не взглянув больше в сторону провинившегося матроса, лейтенант вышел на палубу, нашел на носу корабля местечко, где за свернутыми запасными парусами его не могли увидеть издали, и, опершись о фальшборт, долго, упорно глядел на игру волн за бортом. Когда гнев его остыл, он понял, что Гервег не мог бы сам по себе придумать такую гадкую шутку. Его кто-то надоумил. А значит, нужно было выбрать подходящий момент и заставить Гервега признаться.

Бледный Гиацинт: Судовой врач, который был свидетелем всей этой сцены, неодобрительно покачал головой, глядя на матроса. - Что ж ты сразу не сообщил своему начальству, - сказал он, - Старший офицер подговорил тебя на дурное, а ты как будто сам не знаешь, что воровству и обману на корабле не место. Тем более, на корабле господина адмирала! Позор какой... Он проводил взглядом расстроенного Фельсенбурга и подумал, как бы вся эта история не вылилась в еще худшее, и что ему, пожалуй, стоит рассказать обо всем Кальдмееру, пока еще не стало слишком поздно.

Руперт Фельсенбург: Бабушка, прочившая наследника Фельсенбургов на придворную карьеру, видимо, неплохо изучила внука и полагала, что у него есть способности к дипломатии - во всяком случае в тот день Руперт, и не подозревая о своих талантах, сумел проявить осмотрительность: подумав как следует, взвесив всю сложность отношений между офицерами на корабле, он решил пока - хотя бы на пару дней - ничего не предпринимать и ничем не выказывать своих намерений. Исполняя это решение, он провел время до ужина в кают-компании, за книгой - лоция побережья Дркисен для него была интереснее любого романа. И за ужином был совершенно спокоен, хотя и молчалив. Позволил себе только один раз очень внимательно, пристально взглянуть на Гервега.

Бледный Гиацинт: Если судовой врач еще и сомневался, стоит ли ему вмешиваться во всю эту историю, то после взгляда Фельсенбурга в сторону Гервега, который он случайно "поймал", невольно наблюдая за ужином за обоими, все сомнения ушли прочь. Будет ли Фельсенбург говорить с Кальдмеером, неизвестно, а вот то, что он уже почти "дозрел", чтобы поговорить с Гервегом "по душам", было понятно. Как и то, чем может закончиться такой разговор. Врач мысленно убедил себя, что дальше молчать будет преступлением, и отправился на прием к адмиралу. Кальдмеер не отказался его выслушать, уделил время. Ну а потом для разбирательств были вызваны все, Гервег, фок Фельсенбург и незадачливый матрос.

Руперт Фельсенбург: Руппи догадался, что адмирала поставил в известность о происшествии не кто иной, как доктор - недаром он любил говорить, что болезнь легче предупредить, чем вылечить. Наверно, ссора между молодыми офицерами воспринималась доктором тоже как своеобразная болезнь... В первую минуту, войдя в каюту командира и обнаружив там пострадавшего матроса и Гервега, лейтенант разозлился было на доктора, но тут же понял, что все к лучшему: сам он жаловаться ни за что не стал бы, найти выход из отвратительной ситуации ему пока не удавалось, а теперь Олаф в курсе дела, и остается только дождаться его решения! - Вы хотели меня видеть, господин адмирал? - спросил Руппи, закрыв за собою дверь. - Что-то случилось?

Бледный Гиацинт: - Да, Фельсенбург, входите. Кальдмеер подождал, пока Руппи войдет и встанет перед ним, как все остальные. Затем, он обрисовал произошедшую ситуацию так, как он ее видит, со слов врача и матроса, и сказал, что готов дать высказаться каждому из присутствующих, чтобы решить, какие меры он должен принять. Гервег отпирался, говорил, что Фельсенбург против него строит козни, подкупил и матроса, и врача, что они сами подбросили ему эту астролябию, и что ему никогда в голову не пришло бы ее взять, а тем более шарить по чужим каютам или заставлять кого-то это делать. Врач возмутился ложным обвинениям о подкупе, матрос по-очереди смотрел на каждого их них затравленными глазами, потому что знал прекрасно, что когда ссорятся господа, петля прежде всего грозит черни. Кальдмеер остановил разгоравшуюся сцену жестом, велел замолчать, и после этого дал слово Руппи, чтобы теперь объяснился он.

Руперт Фельсенбург: - Господин адмирал, я, видимо, должен был сразу доложить вам о случившемся, - начал Руппи, - но вы сами только что видели и слышали, как виновник происшествия пытается свалить вину на других и уйти от ответа. Если бы я известил вас, когда сам ничего не знал, то господину Гервегу было бы гораздо проще скрыться от вашего внимания - ведь подозревать можно было кого угодно! Но нижний чин не позволил бы себе подобного глупого поступка, не будь он уверен, что кто-то из начальства его защитит. Вероятнее всего, этому несчастному представили дело как обычный офицерский розыгрыш, как шутку, за участие в которой его никто не накажет. Я надеюсь, вы понимаете, что подбрасывать астролябию сослуживцу, чтобы дискредитировать его - это не мой стиль. Тем более, что Гервег до сих пор меня не оскорблял и ничего дурного не делал, - тут Фельсенбург укоризненно поглядел на коллегу, давая понять, что не жаждет отмщения за злую выходку. - Мне представляется, что лейтенант, как и матрос, в данном случае не зачинщик, а только исполнитель этой затеи. И было бы интересно узнать, кто же все-таки был вдохновителем!

Бледный Гиацинт: Кальдмеер мрачнел прямо на глазах, слушая все это. Он подождал, когда Руппи закончит, обвел всех собравшихся пристальным взглядом еще раз и велел всем уйти, кроме лейтенанта Гервега. - Что ж, мне кажется, что господин адмирал поверил нам, - сказал Руппи врач, когда они вышли из каюты, - Ты, дружок, ступай, и ничего не бойся. На ночь прими еще порошок от живота, что я тебе дал, - сказал он матросу, и когда тот ушел, снова обратился к Руппи, - Как все-таки отвратительна вся эта история... А что, раньше вы не были знакомы с лейтенантом Гервегом? - спросил врач, - Отчего-то ведь он так на вас взъелся, что решил такое скверное дело закрутить! Должны ведь быть какие-то причины.

Руперт Фельсенбург: Руппи дорого бы дал, чтобы узнать, о чем будет беседовать адмирал с Гервегом, но, увы, это было никак не возможно. Оставалось только гадать. - История скверная, что и говорить, - ответил он доктору, проводив взглядом матроса, которому явно полегчало от того, что начальство не стало его наказывать. - Но в том-то и странность, что ни Гервег мне, ни я ему действительно ничего такого, что объяснило бы враждебность, не делали! Вне службы мы не были знакомы, а здесь, на борту... Не знаю, заметили вы или нет, что весь офицерский состав относится ко мне... скажем так, с настороженностью?

Бледный Гиацинт: Пожилой врач пожал плечами. - Насчет всех я так не могу сказать, - ответил он, - Не могут быть все офицеры на корабле настроены против вас, с чего бы? Господин адмирал спрашивает с вас также, как и со всех остальных, а астролябия... Ну может быть, лейтенант Гервег вам немного позавидовал, отсюда весь сыр-бор. Вряд ли это что-то серьезное. Не переживайте слишком, - посоветовал он молодому офицеру. Но корабельный лекарь ошибался. После разговора адмирала с Гервегом астролябия вернулась на стену в его каюте, с Руппи он разговаривал как и раньше, но не посвящал его в подробности развязки истории с лейтенантом. Гервег выглядел напряженным и все последующие дни с Руппи не разговаривал. Не было даже обычных едких подколок и шпилек в его адрес. Матроса тоже никто не наказал, но он выглядел поникшим и притихшим и больше никому не жаловался. На корабле продолжались учения, и адмирал каждый день находил, чем занять офицеров и команду. А потом на корабле случилось несчастье. Этот матрос неясным образом угодил за борт и захлебнулся насмерть. Тело выловили, но было уже поздно.

Руперт Фельсенбург: То, как разрешилась история с астролябией, не слишком утешило лейтенанта Фельсенбурга. Все вроде бы вернулось в привычную колею, холодность Гервега его ничуть не задевала, однако ощущение неразрешенной тайны не давало молодому человеку спокойно заниматься своими делами. Ему приходилось бороться с ощущением, что вот-вот случится новая неприятность - и она случилась. Когда Руппи услышал о судьбе незадачливого матроса, он даже почему-то не удивился. И как только удалось выбрать свободное время, он отыскал Гервега и задал ему прямой вопрос: - Лейтенант, мне бы хотелось узнать, что вы думаете о прискорбном происшествии с матросом, которого вы совсем недавно использовали в качестве орудия своей странной шутки со мной?

Бледный Гиацинт: Гервег насупился, он совсем не хотел ни вспоминать о случае с астролябией, ни развивать тему с погибшим матросом. - Думаю, что это был несчастный случай. И ничего хорошего в этом нет, ни для кого, - добавил он, - Теперь вместо учений будут разбирательства и, возможно, неприятности у господина адмирала. Лейтенант посмотрел на Фельсенбурга так, словно винил его за сам факт его существования не только на корабле, но и вообще на всей Кэртиане, и продолжать разговор не стал. Однако, он оказался прав, ведь гибель матроса на адмиральском корабле, пусть и случайная, повлекла за собой много проверок, косвенных обвинений самого адмирала, и тайное ликование его скрытых "паркетных" недоброжелателей.

Руперт Фельсенбург: Когда все эти неприятности начались, Руппи окончательно удостоверился, что за всей этой историей стоит кто-то, не имеющий отношения к морю и военным кораблям. Не то чтобы на флоте все были благородны и честны (хотя очень хотелось бы), но всякие личные дрязги и служебные интриги обычно разыгрывались в другом стиле, не так откровенно. Проверки, комиссии - это было дело людей сухопутных. А когда выяснилось, что все эти проверяющие опрашивают кого угодно, а Фельсенбурга обходят стороной, молодой человек начал догадываться, кто же затеял эту недостойную игру. Выбрав момент, когда адмирала можно было застать в его каюте, Руппи собрался с духом, попросил разрешения войти, а когда вошел, спросил прямо: - Господин адмирал, прошу простить меня за дерзость, но не могли бы вы сказать мне: герцогиня Штарквинд входит в число ваших недоброжелателей?

Бледный Гиацинт: Кальдмеер посмотрел на Руппи сурово, но потом вдруг взгляд его смягчился. - Вам не стоит переживать, Фельсенбург, - ответил он, - Ваша почтенная бабушка, возможно, в обиде на меня за то, что я не отправил вас на берег сразу, как ей того захотелось, но этот вопрос закрыт. Это всего лишь каприз дамы. Недоброжелатели... Не думайте об этом. Гибель бедняги матроса - трагедия, и разбирательства сейчас должны быть. Иногда такие вещи случаются, и тогда проверки необходимы.

Руперт Фельсенбург: При всем безусловном уважении к адмиралу Руппи вынужден был мысленно признать, что тот явно недооценивает силу "дамских капризов", когда речь идет о даме столь высокопоставленной и властной. Попросив у Олафа разрешения удалиться, он долго мерил шагами палубу, обдумывая, как поступить. Лейтенанту не хотелось не только обвинять, но даже и подозревать своего сослуживца в подлости и злодействе, но он не мог отделаться от ощущения, что между желанием бабушки устроить судьбу внука по своему разумению, кражей астролябии, а потом и гибелью матроса вполне можно проложить прямую линию. Руппи отлично знал, как проделываются такие интриги, и не удивился бы, если бы теперь Гервег получил новое назначение на другой корабль с повышением в чине. Но разбираться в механике интриг и пользоваться этой механикой - разные вещи. Наконец молодой Фельсенбург ушел к себе в каюту, примостил на столике у койки лист бумаги и чернильницу - и сел писать большое, сердитое письмо бабушке. Где называл все вещи своими именами.

Бледный Гиацинт: Герцогиня ответила внуку не сразу, но коротко и очень холодно, она не только все отрицала, но еще и показала себя обиженной стороной. За время этой переписки лейтенант Гервег получил повышение и действительно перешел служить на другой корабль под другое командование. Проверки прошли и закончились. О погибшем матросе понемногу забыли, его семья получила компенсацию. Кальдмеер через какое-то время продолжил военные учения и к Руппи теперь относился явно мягче и доброжелательнее, чем раньше. Эпизод завершен



полная версия страницы