Форум » Когда-нибудь, однажды... » "Степь, да степь кругом...", Вараста, 13-14 Летних Скал, 398 год к.С. » Ответить

"Степь, да степь кругом...", Вараста, 13-14 Летних Скал, 398 год к.С.

Бледный Гиацинт: Действующие лица: Лионель Савиньяк Эстебан Колиньяр Рокэ Алва Марсель Валме Герард Арамона

Ответов - 108, стр: 1 2 3 4 All

Лионель Савиньяк: Лионель не выдержал и расстегнул несколько верхних пуговиц мундира. Полдень минул, но жара и не думала спадать. Тело и мысли в таких условиях начинали напоминать вязкий кисель, разомлевать и "растекаться", но этого нельзя было допустить. Себя нужно держать в постоянной дисциплине. Себя и своего оруженосца. - Колиньяр, - Лионель обернулся и посмотрел вглубь палатки, пытаясь взглядом отыскать юношу, - Пойдемте со мной. Приведите себя в порядок и захватите тренировочные рапиры.

Эстебан Колиньяр: Колиньяр вскочил и ошалело огляделся по сторонам. Только что горнист трубил атаку, трещали мушкетные выстрелы, гремела артиллерийская канонада и летела сквозь пороховой дым лихая талигойская конница – вперёд, по трупам врага, презрев опасность и игнорируя пули, а впереди всех, в сиянии собственной славы – сам Эстебан, которому Алва лично передал командование и застрелился, признав свою полнейшую полководческую несостоятельность. И вдруг всё исчезло. Сон оборвался, пришло пробуждение, а с ним ничего, кроме скуки, жары, мошкары и муштры, которую озверевший от безделья Олень полагал дисциплиной, а Эстебан - издевательством. За всё время - ни единого сражения. И ЭТО – война?! Колиньяр прихватил рапиры и, позёвывая, вывалился из палатки. - К Вашим услугам, господин генерал.

Рокэ Алва: Алва исчез еще вчера. Пустовал шатер, беспокойно переминался с ноги на ногу Моро, недовольный тем, что его оставили скучать в лагере, а Ворон... да-да, он исчез, объявился только под утро, как говаривали случайные очевидцы - изрядно пьяный. Именно в таком состоянии Первый маршал Талига завалился в палатку, швырнул на стол какие-то не то записи, не то карты, не то Леворукий его разберет, что, и, не переодеваясь (да что там! И шпаги не отцепив) рухнул в койку, и ныне видел свой не то второй, не то третий сон. Лицо его было спокойно и безмятежно, только веки и ресницы едва ощутимо подрагивали и раз или два пальцы левой руки сжимались в кулак, впрочем, быстро обмякали, расслаблялись, отпуская комканную простынь.

Марсель: Светские знакомые, когда узнавали, что виконт Валме надумал ехать "на войну", в какую-то глушь, где водятся только ызарги, таможенники и дикари, очень удивлялись, отговаривали, уверяли, что место изящного кавалера - при дворе и в столице, а там пусть трудятся другие. Марсель вздыхал, разводил руками, давал понять, что у его решения есть некие тайные, важные причины. На самом же деле не было ничего, кроме внезапного и сильного желания увидеть, узнать и почувствовать что-то новое. Пожить среди людей военных - посмотреть, каковы они не на праздниках, а при своем деле. Бытовые неудобства... да, это его немного пугало, поначалу. Но он на удивление быстро привык, а когда ухитрился найти солдата, который за малую плату взялся стирать господину виконту рубашки и прочее, почитал себя счастливым. Спать в палатке ему удавалось ничуть не хуже, чем под пологом своей удобной кровати в столице, комары его не особенно донимали - после первого визита они, видимо, поняли, что виконт невкусен. Жару он переносил легко, хотя никому в этом не признавался и при людях регулярно жаловался. И скуки не испытывал - компания военных была настолько интересным объектом для наблюдения, что только успевай смотреть и запоминать! С утра пораньше он проснулся, прогулялся по ближним окрестностям лагеря, перекусил, а сейчас сидел в палатке, у самого входа, где посветлее, с записной книжкой, и сочинял послание к отцу - в стихах. Поскольку послание должно было не только информировать почтенного старца, но и позабавить, задача была нелегкая. Услышав голос Лионеля и упоминание о рапирах, виконт даже обрадовался - за последний час ничего оригинальнее рифмы "жара-мошкара" он не сочинил, а значит, пора было размяться! Марсель вышел из палатки, помахал рукой, привлекая внимание Савиньяка: - Вы хотите поупражняться только вдвоем? Или возьмете меня за компанию?

Лионель Савиньяк: Лионель охватил критическим взглядом своего заспанного оруженосца, который, впрочем, довольно быстро исполнил приказ, учитывая его самовольный невольный дневной сон. Капитан намеревался сперва взбодрить юношу тренировкой, после холодным умыванием, да и самому освежиться, а затем пойти к палатке Росио и предложить пофехтовать на четверых вместе с его оруженосцем Окделлом, как вдруг... - Приветствую! - Ли обернулся на голос Валме, позвавшего его ото входа из другой палатки, и приветливо ему кивнул. - Если тоже желаете потренироваться, то мой оруженосец составит Вам компанию. Юноша фехтует неплохо, и у нас есть тренировочные рапиры. Вот здесь удобная площадка, - Савиньяк показал рукой в сторону небольшой лужайки за палатками, если так можно было назвать открытый пятачок земли с выжженной солнцем травой, рядом с которым росло несколько деревцев и каких-то куцых кустов.

Марсель: - Жарко... - уныло протянул Марсель и покачал головой. - Никакой тени... Не вижу тут ничего удобного, но... В конце концов, мы ведь вроде как воюем... На самом деле мысль о том, чтобы погонять как следует мальчишку Колиньяра, которого виконт недолюбливал за разные неприятные особенности характера, показалась ему весьма привлекательной. Еще лучше, если бы не тренировочным клинком. Но это, конечно, было бы уж слишком, а крайностей Валме ни в чем не любил. - Ну что ж, пойдемте, - сказал он, грустно вздохнув. - А можно взглянуть на ваши рапиры?

Эстебан Колиньяр: Колиньяр обожал фехтовку, но сейчас его куда больше привлекала искрящаяся вдали река. А ещё больше – палатка. Он то и дело зевал и буквально засыпал на ходу. Зато ночью ему не спалось. Парня мучила неутолимая Жажда Подвигов, которая с каждым глотком только усиливалась. Молодецкая удаль искала выхода и не находила: кругом тишь, гладь да скука смертная. Даже пьяных практически не было – один Эстебан на весь лагерь. И вот, когда незаметно одолженная у Бонифация фляга подошла к середине, ему пришла в голову мысль – проследить за Алвой. Он разведает, куда тот постоянно исчезает, а если повезёт – то даже спасёт ему жизнь. А что? За это наверняка дадут орден, а то и полковничью перевязь! Так порешив, Колиньяр тоже исчез. Он сиганул в примыкающий к лагерю овражек, где пропадал без малого три часа и вернулся почти без потерь, не считая утонувших в болоте сапог. Где его всё это время носило - было тайной даже для самого Эстебана. Как и то, каким образом неуправляемое туловище успешно миновало охраняемый аванпост и самостоятельно добралось до койки, лишь самую малость промахнувшись палаткой. Дальнейшее помнилось смутно и смахивало на дурной сон: койка отозвалась пронзительным визгом и сбросила хозяина наземь; сорвавшийся с неё неясный силуэт наступил ему на руку и с воплем "БИРИССЦЫ!!!" растворился в ночи. Бравый разведчик слишком устал, чтобы должным образом впечатлиться - он невнятно выругался и вернулся в постель, но не успел сомкнуть глаз, как протрубили боевую тревогу. Парень кое-как натянул сапоги и выскочил наружу, где какое-то время принимал активное участие во всеобщем переполохе. Затем был отбой тревоги, оказавшейся ложной и долгое по этому поводу разбирательство: Понси клялся Барботтой, что на него напали злобные седуны и, потерпев неудачу, спартизанили сапоги. Сапог при досмотре его палатки действительно не обнаружилось, зато на их месте нашлось всему объяснение – пустая фляга преподобного Бонифация. Дикие адуаны ржали до икоты, благородные генералы сурово морщили лбы: Вейзель ответственно заявил, что таким как этот Понси здесь не место, Дьегаррон дипломатично возразил, что такое место здесь есть – вон там, у овражка, перед строем готовых к стрельбе мушкетёров, после чего к стихийному трибуналу примкнуло возмущённое духовенство и, отчитав пустодырое чадо за покражу "Вместилища Истины", обещало вдругорядь за такое отпеть. По итогам близкого к истерике порученца приговорили к двум часам под ружьём, все разошлись по шатрам и ночной следопыт наконец-то заснул. А поскольку до побудки оставалось всего-ничего, Колиньяр, вестимо, не выспался и вот - стоило ему на часок прикорнуть, как его опять разбудили. А тут ещё этот... Валме. Оценив красоту маневра, которым Савиньяк спихнул ему навязавшегося виконта, Эстебан сначала набычился, но после – приободрился, посчитав это превосходной возможностью не только размяться, но и развлечься, показав этому потешному чучелу, что понятие "владеть шпагой" включает в себя нечто большее, чем просто иметь её при себе. Парень с ухмылкой передал Марселю оружие и, нетерпеливо притопывая, уставился на заманчиво поблёскивающую Расанну, представляя с каким удовольствием в неё занырнёт, когда разделается с Валмоном. В исходе поединка Колиньяр нисколько не сомневался, потому что юноша фехтует не "неплохо", как изволил придирчиво преуменьшить его сеньор, а без ложной скромности - великолепно.

Лионель Савиньяк: - Разумеется, виконт, взгляните. Лионель кивнул по поводу рапир, не обращая особого внимания на слова Марселя о жаре и отсутствии тени и удобств. Росио он доверял безоговорочно, именно потому, что тот на его памяти еще никогда не ошибался, его планы, не всегда понятные, а чаще всего, абсолютно непонятные другим, еще никогда не давали осечки и не заканчивались крахом, разве что для противника. Росио хорошо понимал, что он делает, слишком хорошо. И для чего он сейчас разбил лагерь в этом выжженом солнцем пекле так надолго. Понимать это другим, оруженосцам, адьютантам и офицерам по особым поручениям, было совсем необязательно. - Если Вы найдете их недостаточно хорошо сбалансированными, можете тренироваться со своим оружием, только наденьте защитный колпачок, - добавил Ли.

Марсель: Насколько Марсель мог судить по выражению лица Колиньяра, юнец был невысокого мнения о противнике, которого ему назначил командир. Вот и прекрасно! Некоторые представители преступного мира столицы тоже не ожидали того, что получили от виконта Валме. Проливать благородную кровь Колиньяров он, конечно, не собирался, но озадачить оруженосца и погонять как следует - отличная забава! - Моя шпага недостаточно длинна, - вздохнул Марсель. - Воспользуюсь вашими... Он перебрал все клинки, проверил их гибкость, взвесил каждый на ладонях, проверяя балансировку, и. убедившись, что по боевым качествам они примерно равны, выбрал (а как же иначе!) рапиру с самой нарядной гардой. - Эта, пожалуй, подойдет, - меланхолично, как будто заранее смирившись с поражением, сообщил он. - Начнем, господа?

Эстебан Колиньяр: Когда Валме, перерыв весь их арсенал, выбрал самую дурацкую рапиру, Колиньяр вооружился первой попавшейся, небрежно сунул Савиньяку остальные - так, словно это он был эстебановым оруженосцем, а не наоборот и с величайшим апломбом вышел на ристалище. Которое было во всех отношениях дрянь - ни тени, ни зрителей. С его бы апломбом – да на настоящий рыцарский турнир, чтоб трибуны ломились от прекрасных дам, а герольды наперебой голосили: "Эстебан Сабве из славного дома Колиньяров! Блистательный юноша, подающий огромные надежды и не оставивший даже крохотной своему жалкому сопернику - Марселю Валме из дома Валмонов, который славен лишь тем, что способен вместить его отца целиком!" - Охотно, виконт, - он глумливо отсалютовал своему с позволенья сказать - оппоненту и, не дожидаясь команды к бою, резко атаковал.

Марсель: - Ого! - воскликнул Марсель, спокойно отступив на шаг с линии колиньяровской атаки - отступив таким образом, чтобы солнце оказалось у него за спиной, и вынуждая противника стать к солнцу лицом. - Какая стремительность, юноша! Я, конечно, мало что смыслю в военном деле, но слыхал, что при любых упражнениях с оружием полагается сперва установить правила. ("О да! - добавил он про себя. - Правила - главное оружие дипломатов, уж об этом-то сын графа Валмона отлично осведомлен, а вы, Сабве, - явно нет!") Мы же должны каким-то образом определять, кто выиграл, кто проиграл? Разве не так? - последний вопрос виконт адресовал Савиньяку, с интересом ожидая, как тот отреагирует.

Лионель Савиньяк: Ли прислонил сунутые ему Эстебаном рапиры к куцему деревцу на краю "площадки" и встал в не менее куцую тень от него, собираясь наблюдать разминку. - Колиньяр, вы так устанете мгновенно, - сказал он, когда его оруженосец слишком резво бросился в "бой". Валме, конечно, даже не увернулся - отступил в сторону с легкостью, да еще и вынудил юношу занять менее выгодное положение на "площадке". - Фехтуйте до трех "уколов", - посоветовал Лионель после вопроса Марселя, - Я буду "судить" с Вашего позволения, - он кивнул виконту.

Эстебан Колиньяр: Эстебан согласно кивнул Савиньяку (этот Валме действительно начинал утомлять) и сдал назад. Потеря позиции его нисколько не обескуражила - имей Колиньяр возможность завершить атаку, он бы в два счёта поставил этого позёра на место, но бой был приостановлен и парню ничего не осталось, как опустить рапиру и встать против солнца. - Обычно мы фехтуем до пяти, - заметил он как бы невзначай, - Но поскольку Вы человек невоенный... Эстебан глядел свысока и имел на то все основания. Он был первой шпагой Лаик и в свои неполных семнадцать уже возглавлял элитное воинское формирование, куда входили практически все здешние оруженосцы за исключением разве что Окделла и пары-тройки таких же отщепенцев. Формирование было нелегальным, но очень почётным. Его члены называли друг друга господами, а всех остальных козлами и дважды в неделю проводили тайные сборы – собирались после отбоя там, где по мнению начальства им было нечего делать и всегда находили себе занятие: глубокомысленно дискутировали о куртизанках и качествах бойцовых петухов, критиковали своих командиров, с лёгкостью решали задачи оперативного и стратегического значения (при том все они в точности знали как выиграть эту войну, но к единому мнению пока не пришли), а ещё - пили касеру, резались в карты, травили байки и шутили шутки, в результате которых арамоний выродок однажды проснулся в трёх хорнах от лагеря посреди Расанны, по которой всю ночь дрейфовал на собственной койке, а недоумок Понси обнаружил свои кальсоны развевающимися на флагштоке. Разумеется, молодой Колиньяр был способен на большее, но что ещё делать, когда охотиться на бириссцев запретили под страхом смерти? Парень снова зевнул и, сощурясь на солнце, лениво осведомился: - Вы готовы, виконт?

Марсель: - До трех так до трех, - спокойно согласился Марсель, проверил, прочно ли держится заглушка на клинке, перехватил его поудобнее и учтиво предложил: - Начинайте, Колиньяр, я хочу посмотреть, на что вы способны, кроме быстроты и натиска! Сам он, слегка развернувшись плечом к противнику, заложил свободную руку за спину, а клинок опустил, как будто отдыхая, и, поглядев на усердно демонстрирующего свою бывалость юнца, подумал: "Интересно, когда мне шел семнадцатый год, я смотрелся со стороны таким же болваном, или все-таки чуть получше?!"

Эстебан Колиньяр: Колиньяр уверенно шагнул в меру, вскинул рапиру и воинственно повёл плечами. Со стороны могло показаться, что парню что-то попало за шиворот, но Эстебан полагал этот жест исполненным шалой лихости и достойным со временем, когда в один прекрасный для Талига день Колиньяра произведут в маршалы, стать его полководческой сигнатурой - той самой Характерной Привычкой, которую будут наследовать сонмы восторженных эпигонов. Тут главное не перегнуть: у одного эстебанова приятеля таких сигнатур было порядка десятка – все, вроде, вполне себе полководческие, но употреблял он их так часто и бессистемно, что в результате своими ужимками стал походить на гайифского фрукта. - Что ж, извольте, - Эстебан азартно тряхнул головой (эта Характерная Привычка, о которой парень даже не подозревал, была не нарочитой и не самой полезной, поскольку с потрохами выдавала его тактические намерения) и, прыгнув в сторону, произвёл ложную атаку с левого бока из расчёта если не спровоцировать трусоватого виконта на контратаку, то хотя бы заставить его сдать позицию.

Марсель: Колиньяр был, в общем-то, предсказуем, как и все вспыльчивые от природы люди, да еще в таком возрасте и с таким самомнением! Ему нужен быстрый успех, иначе он ночью спокойно спать не будет! Марсель развернулся на каблуках так, что рапира нападающего уже не нашла цели там, где он стоял мгновение назад, клинок же повел вверх и вправо, будто иголку с длинной ниткой, после чего ему оставалось только согнуть руку в локте, качнуться в обратную сторону, как будто с намерением обнять противника, и острие клинка само собой, повинуясь законам физики, ткнулось в плечо Колиньяра. При этом виконт почти не сдвинулся с места, что не могло не радовать - в такую жару очень не хотелось утруждать себя лишними движениями! - Надо же, - тоном невинного удивления произнес он, - я, кажется, попал?

Эстебан Колиньяр: - Пальцем в небо, – невозмутимо, как ему показалось, возразил Колиньяр. Однако вид у него был слегка ошалелый. Как так-то?! – недоумевал юный гений клинка. Как могло получиться, что он промахнулся, а этот пижон - попал?! Ну, почти. От прямого удара в грудь парню в самый последний момент удалось увернуться, но плечо вражья рапира всё же задела. Наверно, он просто ещё не вполне проснулся. И, пожалуй, слегка недооценил этого Валме. Ничего, сейчас он соберётся и даст бой. Сокрушительный и беспощадный! Так порешив, Эстебан вернулся в позицию и выжидающе уставился на Савиньяка: засчитает или не засчитает?

Лионель Савиньяк: - Колиньяр, не дерзите, - одернул оруженосца Лионель. Однако, удар Валме и вправду вышел смазанным, Савиньяк наблюдал за разминкой очень внимательно. Эстебану удалось вовремя увернуться, хотя следовало выставить защиту, но... Парень не так давно закончил Лаик, а Лаик - не лучшая школа, увы. Савиньяк посмотрел на восстанавливающего дыхание мальчишку и стоящего напротив Марселя. - Виконт, удар был смазан, - сказал он, - так что, не засчитано. Колиньяр, атакуйте снова.

Эстебан Колиньяр: - Да, монсеньор, - Эстебан просиял: Савиньяк в этот раз был на редкость справедлив ("на редкость", потому что Колиньяр почитал справедливыми только вердикты, вынесенные в его пользу). Потерпев лёгкий афронт, парень растерял львиную долю апломба, а потому атаковал почти не выпендриваясь. Но – сокрушительно и беспощадно! Правда, сокрушаться гадский виконт отчего-то не торопился: он на удивление ловко, как для потешного чучела, отражал казавшиеся неотразимыми удары, нагло игнорировал хитроумнейшие финты, а ответные атаки довольно быстро убедили Эстебана, что его противник достоин не презрения, а ненависти. Солнце стояло почти в зените и немилосердно палило, пот заливал глаза, Колиньяр, потихоньку зверея, предпринимал всё более беспощадные попытки сокрушения, которые в лучшем случае завершались ничем, а в худшем – очередной потерей позиции и вот, когда парню уже казалось, что эта схватка никогда не закончится... - Я... кажется... попал? – в тон Валме осведомился Эстебан и, победно скалясь, прошагал на отвоёванное место под солнцем. Да, это был успех! Такой головокружительный и пьянящий, что бравого оруженосца даже слегка пошатывало. И вовсе не от усталости, как мог понадеяться его соперник - Колиньяр был бодр, полон сил и готов к новым свершениям. Хотя прежде поваляться пару минут где-нибудь в тенёчке, конечно, не отказался бы.

Марсель: Если бы творец всего сущего догадался бы на время прикрыть пылающее светило тучками, Валме охотно вознес бы ему благодарственную молитву. Было слишком жарко, ужасно хотелось пить, но поединок складывался так, что предложить перерыв - значило проявить слабость перед этим удивительно неутомимым мальчишкой. Слабостью были уже и мечты о бокале вина или на худой конец о кружке холодной воды - Марсель так отчетливо представил себе эти вожделенные предметы, что ослабил бдительность, и вот наказание - Колиньяр его зацепил! Более того, будь оружие боевым, этот незначительный на первый взгляд укол в бедро мог бы дорого обойтись виконту. Сейчас главным отрицательным результатом попадания было то, что оруженосец явно возомнил о себе еще больше, чем прежде - конечно, если такая степень самомнения вообще возможна в природе. - Да, вы попали, - спокойно признал Валме, хлопнув ладонью по тому месту, куда ткнулся клинок противника. - Очень прилично попали, юноша! Эта реплика предназначалась для достижения двух целей - во-первых, продемонстрировать объективность и великодушие виконта, во-вторых, разогреть Эстебана до точки кипения, чтобы он совсем забыл об осторожности. - Итак, какой у нас счет, Савиньяк?

Лионель Савиньяк: - Очень хорошо, Эстебан! Часть азарта фехтующих передалась и "судье". Лионель старался быть беспристрастен, но такой внезапный успех оруженосца его порадовал. Колиньяр делал много ошибок, но в какие-то моменты он интуитивно действовал правильно. И сейчас это "правильно" принесло плоды. - Молодец, - Ли одобрительно кивнул тяжело дышащему юноше, - Засчитано. Один - ноль в пользу Колиньяра, виконт, - ответил он Марселю. - Продолжайте.

Эстебан Колиньяр: Довольный похвалой, Эстебан держался так, словно только что единолично выиграл Варастийскую кампанию. Не сказать, что юный гений до сих пор был непризнанным, но одно дело - заискивающие чествования подпевал, а другое - хвалы, возносимые поверженным противником и таким авторитетным мастером клинка, как Лионель Савиньяк. И как тут не возгордиться? Триумфатор, задрав нос, застыл в монументальной позе и его воображение моментально нарисовало картину, достойную кисти Диамни Коро, рамки вуарского золота и места в дворцовой галерее Славы. Запечатлённый на ней молодой полководец был поразительно похож на Эстебана и, подобно былинному рыцарю, стоял на распутье: пойдёт налево – и Дриксен с Гаунау вдовьими слезами захлебнутся, пойдёт направо – и нет больше Паоны, поганого города. А прямо - за поднявшейся пылью, дороги не разглядеть. Это кан холтийский с адгемаром кагетским. Бегут наперегонки – проситься в вассалы. Да, врагов у Талига всегда было много, но быть им осталось недолго. Будущий Первый маршал предрекал им от силы лет восемь. А пока... - Атакуйте, виконт, - разрешил Колиньяр, принимая боевую стойку.

Марсель: - Я могу атаковать? О, как великодушно! - хмыкнул Марсель, лениво приподнял руку с рапирой, как будто она стала вдвое тяжелее, к плечу, и покрутил клинок, словно раздумывая, а не бросить ли его вообще. Отставной офицер, ведавший охраной поместья Валмонов, называл этот прием "закрытый зонтик". "Глаза противника невольно следят за движением острия, - пояснял старик, - и он упускает момент, когда вы делаете следующее движение!" "Следующее движение" напоминало танец, а потому очень нравилось виконту. Отклониться вправо, отвести руку по дуге и мгновенно ударить в бок, одновременно развернувшись так, чтобы не напороться на клинок противника. В юности Марселю частенько хотелось похвалиться этим умением, но на уроках в Лаик он прикидывался неуклюжим, повинуясь привычной скрытности. - Ах! - виновато воскликнул он, проделав свой любимый финт. - Я, кажется, зацепил вас, Колиньяр? Удивительно, как это мне удалось?

Лионель Савиньяк: - Один-один, - произнес Лионель, наблюдая за сценой, - Эстебан, соберись, будь внимательнее. А виконта следовало бы поблагодарить за то, что он показал тебе такой выгодный прием. Савиньяк замолчал, призывая продолжать тренировку.

Эстебан Колиньяр: Юный гений потрясённо молчал, а его поражённое воображение споро намалевало новую картину. Запечатлённый на ней молодой Колиньяр был поразительно похож на осла. И окружали его теперь не враги, а друзья. Которые показывали на него пальцами и ржали, как Южная Конная. Как он мог попасться на такую простую уловку? Да как обычно - голова за рукой не успела. Выделывая этот свой странный кунштюк, виконт глупейшим образом открылся, но стоило парню атаковать, как он понял, что как раз этого делать не стоило. И тут же схлопотал рапирой в бок. Не сказать, что Эстебану это сильно понравилось, но Олень прав – негоже оставлять без благодарности такую любезность. И Колиньяр, обуреваемый неизъяснимой признательностью, тут же измыслил контрприём. И при первой же возможности его показал: уйдя в глухую оборону, дождался, когда Валме снова откроется и, резким вывертом кисти перенаправив клинок, ударил не справа, а слева. В пузо. От души, вложив в удар всю свою благодарность. Вместо ожидаемой атаки – неожиданный встречный финт, противник не успевает перестроиться и вот - будущий Первый маршал снова на коне, а конь на пьедестале! Для полноты счастья оставалось морально добить оппонента. Эстебан, не привыкший себе в чём-то отказывать, уже вознамерился ляпнуть что-нибудь деморализующее, но, поймав суровый взгляд Савиньяка, лишь скромно заметил. - Примите как благодарность, виконт.

Марсель: - Своеобразная благодарность, - хмыкнул Марсель. - Вы, похоже, норовите провертеть во мне дырку и тупым клинком? Только очень талантливый человек может поставить себе столь сложную задачу! Я попробую подражать вам, но, боюсь, у меня так не получится... Договорив и подтвердив скромные слова обаятельнейшей улыбкой, виконт перешел в атаку. Нужно же было напомнить юному задаваке о гербе и девизе Валмонов! "Мы всех быстрее", да-да, юноша, а вы не знали? Для начала он пошел по кругу, обходя противника, заставляя его ежеминутно менять позицию, уклоняясь от его выпадов и выжидая, пока откроется удобная брешь в его обороне. Эстебан, надо отдать ему должное, реагировал на выходки Марселя довольно бодро, но кто долго крутится на одном месте, тот непременно утратит бдительность... Ап! Вот вам и укол. Отличнейший укол почти в самую печенку - вроде как с тем мерзавцем в лавке ювелира... Отогнав неуместное сейчас воспоминание, виконт отскочил, отсалютовал клинком: - Колиньяр, не знаю как вам, а мне эта игра уже надоела. Я хочу пить и купаться. А вы? Но мне хочется также немножко подправить счёт... И уже без всяких выкрутасов, воспользовавшись мгновением, пока Эстебан усваивал сказанное, он аккуратно нанес удар противнику в бедро - уравновесив, так сказать, ситуацию. - Вот теперь все. Благодарю за поединок Колиньяр, с вами было интересно, - с великим облегчением воскликнул виконт, опустив оружие, и вопросительно взглянул на Савиньяка: неужели это железный человек решит продолжать тренировку?

Лионель Савиньяк: Лионель продолжил наблюдать за своим оруженосцем. Юноша дерзил, но это было нормально, в конце концов, они не на плацу. Это всего лишь разминка. Колиньяр не только дерзил, но и сумел добыть второе очко, что было дойстойно похвалы. Получив от Валме "укол" в бок, юноша если и растерялся, то ненадолго, пробил оборону и ударил неожиданно. Виконт ему не поддавался, Ли это видел. Затем Марсель с легкостью добрал два своих оставшихся победных очка, но Савиньяк анализировал то, как фехтовал его оруженосец, и многими моментами остался доволен. Дисциплина, конечно, оставляла желать, но в Лаик не учили дисциплине поведения в армии. И ведь это первая война Колиньяра, да и не только его, здесь Придд, сын Арамоны, еще несколько ненюхавших пороху из молодняка... Фехтовка закончилась, и Лионель посмотрел на виконта и Эстебана. Солнцепек их изрядно измучил. - Можно пойти на реку, - сказал он, - все равно пока тихо. Колиньяр, отнесите рапиры в палатку и возьмите для себя свежую рубашку.

Эстебан Колиньяр: Идти на реку в компании виконта, чью рожу сейчас хотелось видеть разве что в траурной рамочке, Колиньяр не желал. Но его мнения никто и не спрашивал. Угрюмо кивнув Савиньяку, Эстебан в скорбном молчании собрал рапиры и гордо покинул "ристалище" за миг до того, как его предательски покинуло самообладание. Страшный рёв прорвавшейся ярости был столь мощен, что заглушил даже горестный вой пострадавшего самолюбия. Поражение жгло сердце калёным железом. Кипя от злости, Колиньяр был готов наброситься на первого встречного и, нырнув в проход между палатками, тут же этого встречного встретил. И это была большая удача, потому что у разъярённого оруженосца-первогодка шансы встретить в военном лагере того, на ком можно безнаказанно оторваться, довольно невелики. К тому же, существует масса условностей, не позволяющих ни с того, ни с сего набрасываться на людей, даже если их за таковых не считаешь. Поэтому парень начал издалека. - Эй, Арамона, – начал он, преграждая дорогу, - Забрось эти рапиры в нашу палатку и принеси мне чистую рубаху.

Герард Арамона: Герард несся поскорее выполнить поручение герцога Алвы и перешел на шаг, лишь завидев впереди Колиньяра. Это был последний человек, которого Герарду хотелось бы сейчас встретить, и к тому же злой, судя выражению лица и общему виду. Он был графом и наследником герцога, он был оруженосцем Савиньяка, в конце концов, но даже это не давало ему права хамски распоряжаться, будто бы Герард его слуга. - У меня приказ Первого маршала, - ответил юноша, с трудом проглатывая "дайте дорогу". И так понятно, что ему нужно срочно пройти туда, куда он шел.

Эстебан Колиньяр: И без того хмурый граф до предела сдвинул брови: огромная разница между Колиньяром и Арамоной в башку дерзнувшего ему возразить свинского отродья, очевидно, не умещалась. И сейчас было самое время её туда вбить. Но была и ещё одна разница - между оруженосцем Савиньяка и Первым маршалом Талига. И была она тоже немалой. Ситуация, как не крути - патовая. Оставалось только столкнуть с дороги зарвавшегося холуя и, обозвав его таковым, направиться по своим делам самому. Впрочем, были и варианты... Эстебан сделал уважительное лицо и шаг в сторону. - Это, конечно, приоритетнее, - степенно кивнул он, - Лети, ущербный. И, выгадав момент, намеренным образом подставил ногу.

Лионель Савиньяк: Солнце уже вошло в зенит, и оставаться на площадке было совсем невыносимо. Тем более, только что вдоволь намахавшемуся шпагой человеку. Лионель посмотрел на Марселя. Колиньяр куда-то запропастился, ну ничего, в какой стороне от лагеря находится Расанна, известно, так что, нагонит их. - Виконт, пойдемте на реку, слишком жарко, - предложил он, - Мой оруженосец задерживается, но ничего, он нас отыщет. После утвердительного кивка Марселя Ли двинулся вместе с ним к манящей воде, с трудом сдерживаясь, чтобы не достичь берега в несколько прыжков, и нырнуть побыстрее, с разбегу.

Марсель: Марселю было бы любопытно взглянуть, какую гримасу состроил Колиньяр, уходя с "поля боя", но желание немедленно освежиться было сильнее. Марсель кивнул, развернулся и следом за Савиньяком направился к воде, на ходу развязав шнурки воротника и стащив порядком пропотевшую рубашку. - Мне всегда нравилось, когда вино, особенно хорошее, льётся рекой, - философски заметил он, глядя на искрящуюся под лучами солнца водную гладь. - Но река воды, оказывается, тоже может быть приятна! Раздевшись, виконт украсил различными частями своего костюма нависающий над обрывом колючий куст - с тем расчетом, чтобы иметь возможность последить за имуществом издали и затруднить доступ к нему какому-нибудь злопакостному оруженосцу, если тому вздумается пошло пошутить. (Прецеденты уже имелись, хотя самого виконта пока никто не рисковал задевать.) Только после этого он не спеша спустился к воде.

Герард Арамона: Герард уже приготовился к худшему и потому очень удивился, когда Колиньяр так легко отступил. Не веря своей удаче, юноша шагнул вперед. Подлую подножку он заметил, но среагировать не успел и неловко полетел на землю. Какой позор! Что делать? Это нельзя так оставлять, но графу не дашь сдачи. Вызвать на дуэль? В действующей армии дуэли запрещены. Да и умирать из-за подножки не хотелось - Герард не сомневался, что в фехтовании ему до Колиньяра как до Багряных Земель. Порученец, красный от стыда и злости, поднялся и отряхнулся, прожигая противника взглядом. Нет, за мелкие подлости он должен ответить, только не сейчас. Сейчас - у него есть поручение Первого маршала, и это главное. Кто знает, может, этот Колиньяр намеренно пытается его отвлечь, чтобы герцог Алва разозлился на порученца. Герард молча повернулся и, даже не удостоив соперника прощальной колкостью (на которую всё равно вряд ли был способен), зашагал прочь.

Эстебан Колиньяр: Проводив Арамону презрительным ржанием, Эстебан собственноножно прогулялся к палатке и теперь направлялся к реке, улыбаясь собственным мыслям, измышлявшим годный план мести. - Что? – парень резко остановился и уставился на адуанского часового, как на заговорившее дерево. Рустикальный кретин повторно поинтересовался, имеется ли у сударя разрешение покинуть лагерь, на что сударь дежурно ответствовал, что это совершеннейше не его, адуанова, нищего ума дело и бодрым шагом устремился к воде, держа курс на увешанный валмьими тряпками куст.

Лионель Савиньяк: Ли сбросил себя одежду, сложил ее на берегу и через мгновение уже нырнул в вожделенную прохладу речной воды. Вынырнул он почти на самой середине Расанны, тряхнул несколько раз головой и уже неспеша поплыл вперед, рассекая плечом мелкую волну. - Виконт, не отставайте! - крикнул Лионель Марселю, а затем увидел на берегу явившегося, наконец, Эстебана. - Колиньяр, идите сюда! - позвал он мальчишку, - Что вы так задержались?

Эстебан Колиньяр: - Меня часовой задержал, монсеньор, - не моргнув глазом, поведал Колиньяр, - Восхитительно-тупой, даже как для адуана! Пришлось чуть ли не на пальцах ему объяснять - куда, зачем и с чьего ведома я направляюсь. И, побросав наверху свои вещи, лавиной скатился с кручи. И с разбегу, головой вниз, нырнул. Красиво, глубоко и надолго. Разом смыв пот, горечь поражения и мрачные мысли. Всю Расанну переплыл, как ему там, под водой, тогда показалось. И вынырнул не добрав порядка пяти бье до того места, где ранее вынырнул Савиньяк. Нос к носу с какой-то неведомой зверушкой. По виду, вроде - ондатрой, но величиной с адуанского волкодава. C частоколом торчащих наружу острых зубищ, которым любой крокодил позавидовал бы. Впечатлились оба, но плавучая тварь – сильнее. Когда Эстебан, заорав, почти наполовину из воды выскочил и молотом сцепленных рук со всей молодецкой дури по мокрой её скалозубой башке шарахнул. Зверушка под впечатлением сразу под воду ушла, а бравый оруженосец дальше поплыл. Быстрей, чем когда-либо в жизни. Остановился, только когда с сеньором своим поравнялся.

Лионель Савиньяк: Дикий вопль Колиньяра был абсолютно неожиданным, и рука Ли невольно метнулась к поясу, хотя ни пистолета, ни шпаги там, разумеется, не было. Между тем, оруженосец, продолжая вопить, поднял тучу брызг, за которыми нельзя было ничего разглядеть, и быстро подплыл к своему сеньору. - В чем дело, Эстебан? - спросил Лионель. Вид у мальчишки был и правда перепуганный, но если это розыгрыш...

Марсель: Марсель не гнался за славой лучшего пловца. Влетев с разбегу в реку, он немного отплыл от берега и позволил себе несколько минут блаженного отдыха, перевернувшись на спину. Глядеть в небо из воды - это очень философическое занятие. Но оклик Лионеля пробудил в нем азартное желание посоревноваться, и он довольно быстро нагнал Савиньяка - ну, почти нагнал, но и это было хорошо. Он как раз намеревался поблагодарить начальство за прекрасную затею с тренировкой и купанием, но тут явился Колиньяр, и все стало еще забавнее. Особенно тот вопль, который издал несносный зазнайка. продемонстрировав немалые вокальные способности. - Командный голос налицо! - хмыкнул Марсель. - Но кем же он тут командует? Рыбами?

Эстебан Колиньяр: - Савиньяк, очевидно, твари не видел – иначе не спрашивал бы, - стараясь потише стучать зубами, рассудил Эстебан, чьи волевые качества ещё не вполне восстановились после встречи с неведомым, - Валме, раз он до сих пор в воде и не в обмороке – тоже. Сказать правду - всё равно не поверят. Заявят, что никакой твари не было, потому что таких не бывает. Или того хуже – решат, что он, Эстебан Колиньяр, весь такой эдакий, обычной крысы речной испугался. А касательно её отнюдь не крысьих размеров и жуткого габитуса – скажут, что парню всё это с перепугу почудилось. Хотя он вовсе не испугался, а э-э... очень громко удивился! Потому что не был готов к подобным сюрпризам. А зубами стучит – потому что вода холодная. Холодная, тёмная, чуждая... А под её непроглядною толщей, возможно, прямо у него под ногами – ТВАРИ. Кишат. Как ызарги. Тьфу ты! – Колиньяр коротко выдохнул и зло тряхнул головой. Чего это он, в самом деле? Сколько раз на эту реку ходил – и с сеньором, и самовольно - и ни единой не видел. Нет их здесь. Одна была, да сплыла. Потому что не на того напала. На виконта надо было нападать, то-то смеху бы было. - Ни в чём, монсеньор, - поспешно заверил он, - Я этто... просто дурачился. Вряд ли Савиньяк его за это похвалит, но как сказал, кажется – Дидерих: лучше смерть, чем позор!

Лионель Савиньяк: Савиньяк внимательно посмотрел на Эстебана. Нервы у него шалят, что ли. Должно быть, все это от жары и безделия. - Колиньяр, вы на войне, а не на прогулке с друзьями, - сказал он, - Дурачества в армии наказуемы. Вам понятно? - спросил Ли, переворачиваясь в воде на спину.

Эстебан Колиньяр: - Да, монсеньор, - хотел сказать бездействующей армии корнет Колиньяр, но вдруг вспылил и выпалил совершенно другое, - Так точно, господин генерал! В армии валять дурака дозволяется исключительно главнокомандующему. Причём, с поистине "прымпердорским" размахом! Доверил разведку каким-то сиволапым таможенникам – дикарям, идиотам, да к тому же ещё дезертирам, которые уходят каждый день в какие-то непонятные рейды и возвращаются без пленных, но с убитыми! Преимущественно – тушканАми и прочей крысовидной падалью. И пока адуаны на степных грызунов охотятся, а мы – с комарами воюем, бириссцы до такой степени обнаглели, что скоро мы к себе в лагерь к ним в гости будем ходить!

Марсель: Виконту Валме обличительная речь Эстебана чрезвычайно понравилась, он едва сдержался, чтобы не расхохотаться самым откровенным образом. Содержание речи оруженосца было столь неподражаемо и цветисто, что виконт сразу запомнил его. К наслаждению от купания добавилось теперь предвкушение: Марсель представил себе, какими красками распишет это истинное происшествие, причем в двух вариантах - более подробном для подходящей мужской компании и более изящном для дам. "Понимаете ли, голую правду намного легче высказывать... эээ... в совершенно голом виде. Этот способ стоит порекомендовать некоторым философам и обличителям!" Но представление еще только начиналось, и если уж виконт решил сохранить историю для потомков, то следовало приблизиться к месту действия. Что он и сделал, нырнув в "прохладные волны Росанны" (отличная формулировка для рассказа!) и вынырнув непосредственно рядом с Савиньяком. - Как интересно! - с широкой улыбкой произнес он. - Я прежде не знал, что тактика, избранная нашим главнокомандующим, называется "валянием дурака". Постараюсь запомнить!

Лионель Савиньяк: После тирады Эстебана стало ясно, что это не нервы, а простая распущенность, которую следует искоренить из юноши хорошей муштрой. Правила и дисциплина в армии для всех одни, но выпущенный из Загона "жеребенок" о них не в курсе. Что неудивительно, когда у самого начальника Лаик вместо головы на плечах садовое ведро. Хотя это и не извиняло зарвавшегося Колиньяра. - На берег, - скомандовал ему Ли, после чего повернулся к Марселю, - Виконт, я прошу извинить. Он поплыл к берегу и сам, ожидая, что Эстебан последует за ним.

Эстебан Колиньяр: - И чего меня вдруг понесло? – удивлялся сам себе Эстебан, с подчёркнуто-независимым видом плывя к берегу, куда его пригласили явно не за тем, чтобы за бутылкой доброго вина обсудить абсурдность тактики Первого маршала, - Да ещё при этом партикулярном сволочучеле! Выйдя из воды, парень в гордом молчании взошёл на кручу, где, пока Савиньяк одевался, успел не только одеться, но и разорить обнаруженный под кустом с виконтским барахлом муравейник.

Марсель: Марсель понимающе кивнул в ответ на извинение Савиньяка, потом, снова перевернувшись на спину, еще немного понежился, обдумывая ситуацию, после чего решительно развернулся и поплыл вдогонку за Лионелем, соблюдая некоторую деликатную дистанцию. За разносом, который учинит начальник несносному мальчишке, можно было вполне понаблюдать и издали, не мозоля основным участникам глаза своим присутствием. Добравшись до берега, виконт выждал несколько минут и поднялся на обрыв, когда, по его расчету, Савиньяк с оруженосцем уже должны были удалиться на некоторое расстояние. Здесь он остановился, чтобы отжать и хотя бы слегка пригладить намокшие волосы; этой процедуре помешала неприятная щекотка и какое-то жжение на голой ступне. Присмотревшись, Марсель обнаружил растревоженных муравьев, которые с горя решили покусать первого же попавшегося им, пусть даже и невиноватого, двуногого. - Ах, Колиньяр, что за мелочная мстительность! - ухмыльнулся он, заметив разоренное жилище шестиногих. - Увы, господин оруженосец, вам не придется увидеть, как я ругаюсь и дергаюсь, сбрасывая мириады кусучих тварей! Ведь вы именно так себе представляли месть, верно? Муравьи никак не отреагировали на речь, обращенную к отсутствующему виновнику. Виконт извернулся, сдернул с веток куста свое имущество, ухитрившись ничего не уронить в толпу мурашек, отошел на несколько шагов и, на всякий случай отряхнув как следует и белье, и верхние вещи, спокойно оделся. "И ведь он пока просто мальчишка, - раздумывал Марсель, идя следом за Савиньяком и Колиньяром. - Что же при этаком-то характере и уме, вернее, безмозглости, вырастет из него через пару лет?"

Лионель Савиньяк: На берегу Ли быстро оделся и приказал оруженосцу следовать за ним, пока они не вернулись в палатку. Наказаний унижением Савиньяк не любил, потому "наставительную беседу" с Колиньяром он решил провести с глазу на глаз, а не учинять ему разнос на виду и слуху у всех желающих, включая и виконта. Кроме того, так всегда было действеннее. - Колиньяр, вы плохо понимаете, где находитесь? - спросил Лионель стоящего перед ним юношу, когда они уже оказались в палатке, - Вы в армии, - на всякий случай напомнил он, - А это значит, что вы находитесь здесь в подчинении, в первую очередь у главнокомандующего Рокэ Алвы, а также у всех других, кто выше вас по званию, включая и меня, разумеется. В свою очередь это означает, - продолжил Савиньяк, - что все приказы вышестоящих чинов не только должны выполняться вами беспрекословно, но и не должны обсуждаться. Все свои домыслы о целесообразности тех или иных действий начальства держите при себе, - добавил он, - Высказывать их вслух в присутствии вашего сеньора и другого человека, старше вас по возрасту и чину - недопустимо. Разумеется, вы будете за это наказаны.

Эстебан Колиньяр: Выслушав приказ, Колиньяр тоскливо, словно в последний раз, оглянулся на реку и увидел... партикулярное сволочучело, которое мало того, что влезло между двух огней со своим маслом, так ещё вылезло полюбоваться на казнь. И окончательно утвердил Годный План Мести. Конечно, потом ему крепко влетит, но оно того стоило. К тому же – пусть ещё докажет. До лагеря мстительный сын навозного герцога шёл с гордо поднятой головой, не оглядываясь и не думая о предстоящем разносе. Последнее удавалось особенно скверно. - Вы в армии, Колиньяр! - орал воображаемый Савиньяк дурным голосом покойного Арамоны, - Забылись?! Так я вам напомню... Нет, не забылся! Сорвался. Впрочем, забыться здесь тоже было немудрено: на армию это походило мало, на войну - и того меньше, а больше – на глухо-провинциальную таможню. Близ походной кухни, в ничтожной тени жалкого кустика, предавалось отдыху сизое от постоянных радений за их грешные души преподобие. Вернувшиеся из очередного "рейда" адуаны, людоедски улыбаясь в предвкушении варварского пира, жарили своих крыс на чём-то подозрительно похожем на их тренировочные рапиры, которые раздосадованный проигрышем Эстебан швырнул прямо у входа в палатку. Рапир на месте, разумеется, не оказалось. Да что ж за день сегодня такой?! В палатке бравый оруженосец ничего, сверх ожидаемого, не услышал, поэтому лишь мрачно кивнул и угрюмо буркнул: - Вас понял, господин генерал.

Лионель Савиньяк: - Хорошо, что поняли, - сказал Лионель, глядя на своего оруженосца, - В таком случае, отправляйтесь на внеочередное дежурство. Смените часового на южной границе лагеря. Стоять на часах будете до вечера. И сегодня остаетесь без обеда, - добавил он.

Эстебан Колиньяр: Колиньяр смотрел на своего сеньора и думал, как же ему с ним повезло. Другой бы на его месте засадил оруженосца за скучные бумаги или заставил зубрить не менее скучный устав, а Эстебан отправится в увеселительное путешествие. Аж до южной границы лагеря. И проведёт остаток дня на свежем воздухе. Да ещё в таком тёплом местечке – на самом солнцепёке. Да ещё – на голодный желудок. Милостивец! Благодетель! Отец родной! Это ж не наказание, а сплошное удовольствие. А добёр-то! Помнится, когда Колиньяр в прошлый раз после такого же удовольствия оставляя за собой мокрый след в палатку приполз и с размаху, не снимая сапог, обгоревшим анфасом в подушку впечатался, этот золотой человек сказал, чтобы он прекратил придуриваться и взял себе свежую рубашку. И на какое-то офицерское собрание его потащил. - Когда стану маршалом – возьму оруженосцем сына Савиньяка, - пообещал себе Эстебан и, забросив на плечо ружьё, тоном оскорблённой правоты отчеканил, - Слушаюсь, монсеньор! И, маршево вышагав из палатки, отправился на поиски Арамоны.

Марсель: Марсель не счел необходимым идти следом за генералом и его оруженосцем. После разминки и купания, как всегда, его одолела блаженная усталость, и он вполне мог себе позволить отдых. О том, что сделает с мальчишкой Савиньяк, наверняка можно будет узнать за обедом. Решив так, виконт свернул к своей палатке, улегся на постель и, растянувшись во весь рост, прикрыл глаза - нужно было вспомнить в подробностях всю сцену на реке и дивную речь Колиньяра, чтобы потом запечатлеть в тетрадке.

Эстебан Колиньяр: - Значит, вы считаете, что хождение в караулы наравне с простой солдатнёй унижает достоинство офицера и дворянина? А вот ваш отец полагал иначе. Так что марш на пост. Отдежурите свою смену и ещё пять подряд вне очереди. Не "за что", а "почему". Потому что вы в армии, Савиньяк! Где самый беспощадный ваш враг – это ваш язык, а выражение "отстоять своё мнение" понимается буквально. Вы своё мнение высказали? А теперь ступайте и отстаивайте. Ногами. На часах. От рассвета до заката. А завтракать будете в ужин. Если, конечно, до него доживёте... - будущий маршал так увлёкся муштрой будущего Савиньяка, что проходя мимо искомого Арамоны, едва не прошёл мимо. - На ловца и зверь бежит, – обрадовался он, - Гвардии лакей Арамона, слушай секретное поручение! Нужно тайным образом и в кратчайшие сроки доставить к южной границе горячий обед и подменить меня на посту до следующей смены караула. Приказ ясен? Колиньяр бы охотно передал Герарду это почётное право до вечера, но часовые сменялись каждые два часа, а во время развода караулов разводящий нередко наведывался на "штрафной" рубеж. И если издали, со спины, да под шляпою не разберёшь – кто именно стоит на посту, то вблизи Арамона походил на Эстебана не больше, чем свинья на коня. Впрочем, два часа – это не так уж мало. И Колиньяр собирался провести это время с толком. Поспать, например. Или смотаться с разведрейдом в ближайший посёлок: самки адуанов, конечно - не мечта поэта, но на бездамьи...

Лионель Савиньяк: - В чем дело, Колиньяр? - произнес Лионель, выйдя из палатки почти сразу за оруженосцем и потому, заставший обрывок разговора Эстебана с подвернувшимся ему Герардом. - Хотите дополнительное взыскание? Марш на пост! И не смейте отлынивать. Арамона, вытянувшийся по струнке, доложил о том поручении, с которым бежал к Савиньяку. Ли кивнул и отправился в палатку к Первому маршалу, куда, по правде, уже и так направлялся по собственной инициативе - с Росио надо было поговорить.

Эстебан Колиньяр: Закатные кошки принесли Савиньяка аккурат в тот момент, когда будущий маршал, вельми огорчённый отказом, приводил Герарда к Присяге. - А теперь повторяй за мной, - диктовал он, держа арамоныша за грудки и в особо торжественные моменты как следует встряхивая, - Я, подлого роду свинья, клянусь верой и правдой служить благородному Эстебану Колиньяру, коему не гожусь даже в собаки. Да будет моя челюсть сломана, если я пожалуюсь на своего Господина и да отвалятся уши мои, как излишество, ежели не прибегу по первому свисту! Отныне его обязанности – мои обязанности, его вина – моя вина и... И тут откуда-то из-за спины послышался эстебанов сеньор. И Колиньяр мгновенно потерял не только интерес к порученцу, но и вкус к жизни, которая на ближайшие сутки грозила обернуться беспросветным кошмаром. Но к наиболее декларативной части генерал, судя по всему, опоздал, поэтому оруженосец отделался лёгким испугом и уже через пять минут стоял на посту.

Лионель Савиньяк: После разговора с Алвой Лионель неторопясь обошел лагерь, переговорил с некоторыми командирами. Пару раз заглянул и на южную сторону, где терпеливо отбывал наказание его подопечный. Невовремя Эстебан нарушил устав, к вечеру будет вымотанный. Но ничего, перед ночным выступлением несколько часов отдыха он ему даст.

Эстебан Колиньяр: Прошло шесть часов. Во всяком случае, Колиньяру уже давно так казалось, хотя на самом деле не прошло и двух. Эстебан терпеливо стоял на посту, находясь одновременно в карауле и под караулом, потому что пока оруженосец бдительно караулил рубеж, его самого не менее бдительно караулил сеньор. А лагерь между тем стал напоминать давешний разорённый муравейник: зашевелились отцы-командиры, забегали ординарцы и порученцы. - Что, твари задери, происходит? – недоумевал Колиньяр, - Боевое учение? Смена дислокации? Переход в наступление? И тут его терпение лопнуло. И Эстебан, издав трагический стон, эффектно упал ничком. Он слыхал, что со "штрафниками" на жаре такое случается и в точности знал, что в таком случае их отправляют до вечера в лазарет. А лазарет – это плотный обед, послеобеденный отдых и возможность немедленно разузнать обстановку! ...Прошло ещё полчаса или где-то около. Южный пост зрительно пустовал, над бренным телом павшего часового зловеще кружили ласточки, но потери бойца так никто и не заметил. Вот где, спрашивается, Савиньяк, когда он нужен?! Колиньяр, изнывая от скуки, неподвижно валялся в траве, созерцая торчащий у него перед носом хилый росток какого-то дерева. Изжелта-бурый, он тянул свои чахлые лапки к раскалённому небу, словно моля его о дожде. Эстебан, в порыве навеянного жарой сострадания, на него плюнул, улёгся поудобнее, ещё немного так подождал да как-то незаметно заснул.

Марсель: Марселю хватило получаса легкой дремоты и кружки холодной воды с вином, чтобы полностью взбодриться. К тому же солнце уже переместилось, и палатка виконта оказалась в длинной полосе тени от растущего поодаль дерева. Устроившись у самого входа, он записал вкратце историю с купанием и стал обдумывать варианты рассказа, пригодные для узкого мужского круга и для широкого дамского. Завершить это важное умственное упражнение ему помешал ординарец Савиньяка, передавший "приглашение" зайти в начальству с таким многозначительным видом, что Марсель не стал даже тратить время на одевание, только завязал ворот рубашки, расправил манжеты и в таком виде отправился за новостями. Новость оказалась и долгожданной, и неожиданной разом. Савиньяк, как обычно, не тратил лишних слов, "совещание" длилось не более четверти часа и в лагере с виду ничего не изменилось, но Марсель смотрел теперь на все другими глазами, и ему захотелось побыть в одиночестве, чтобы разобраться с собственными чувствами. Поскольку никаких деловых поручений от командира виконт не получил, он мог себе позволить небольшую прогулку, что и сделал. После всестороннего обдумывания он пришел к выводу, что в "деле" строить из себя отчаянного храбреца ему не следует, потому что выйдет смешно и ненатурально - в этом вопросе любой военный, даже глупышка Эстебан, дал бы ему фору - а нужно просто идти за Алвой и делать то, что он велит. Делать как можно лучше и больше ни о чем не заботиться. Приняв это постановление, Марсель вспомнил об окружающей действительности и обнаружил, что ноги занесли его довольно далеко - на южный край лагеря. Где-то здесь, судя по тому, что он мимоходом успел услышать после совета, должен был тяжко страдать правдолюбец Колиньяр. Намеренно дразнить мальчишку виконту не хотелось - тем более что данный борзой щенок в дополнительном науськивании не нуждался, - но у рассказа о "купальном инциденте" не было эффектной концовки, и Марсель решил подойти поближе в надежде на новые зрительные впечатления. Но наказанного оруженосца почему-то, несмотря на высокий рост, не было видно нигде. При всем своем нахальстве Колиньяр сумасшедшим не был и самовольно пост не оставил бы. Что же случилось? Примерно зная линию, по которой расставляли караульных, Марсель отправился на поиски - и вскоре чуть не споткнулся о тело, привольно раскинувшееся на траве. Эстебан сладко спал, совершенно по-детски приоткрыв рот. Несколько минут Валме любовался этой картиной с тем восторгом, какой всегда проявлял барон Коко Капуль-Гизайль при виде нового пополнения своей коллекции антиков. Затем, нагнувшись, потрепал отважного воина по плечу, но это не помогло. - Эй-эй, Колиньяр, враг подступает! - сказал он тогда прямо в ухо спящему молодцу, с интересом ожидая, каков будет эффект.

Эстебан Колиньяр: А Колиньяр к тому времени уже умер. И ко всему безучастный во всём нарядном лежал в роскошном на лафете гробу. И тянулась за гробом бесконечная вереница бескрайне горюющих. И вся талигойская конница, и вся талигойская рать. И лица у всех были скорбные. Даже у лошадей. И хлестал с траурно-чёрного по такому поводу неба крупный, солёный дождь. И бросалась на гроб безутешная королева: - На кого ты меня оставил?! – исступлённо рыдала она, рвя на себе волосы, а на Эстебане – мундир, - На этого упыря?! - Эгоистка, – в свою очередь сокрушался этот упырь, - На кого я теперь оставлю армию?! - А я – государство?! – убивался без очереди кардинал, - Надёжа! Опора! На ком Свет-то теперь будет стоять и держава держаться?! И велел увести герцога Окделла. Чтоб на гроб не бросался. А то он всякой дрянью туда бросался и при том преглупо хихикал. Но Окделла уже унесла возмущённая таким святотатством толпа. Но до конца, к сожаленью, не растерзала, а брезгливо в канаву выбросила. Потому что появился граф Савиньяк и отвлёк на себя Всенародную Ненависть. - Убийца! – злобно шипели ему вслед, - Так бездарно такого гения загубил! - А как он его загубил? Расстрелял? – спрашивал пучеглазый и длинношеий, словно с луны упавший дурак, каковых в любой возмущённой толпе всегда как минимум – половина. - Хуже! В караул поставил. До вечера. По жаре. Без обеда! - Изверг! - Кошмар! - Бедный мальчик! - Не мальчик, но муж! Герой! Весь обугленный с голоду помер, но пост не покинул! Так, стоя, и преставился. А ружьё у него потом вчетвером отъять не смогли. Так, с ним в рученьках, и схоронят. А согбенный страшной своей виной Савиньяк, пряча заплаканные глаза, подошёл ко гробу, покаянно над ним склонился, да вдруг как рявкнет не своим голосом: - Эй-эй, Колиньяр, враг подступает! Новопреставленный, бросив боевой клич, резво воссел в гробу, не размыкая вежд, узрел подступающего врага, взвёл курок... И проснулся от выстрела.

Марсель: Игра принимала неприятный оборот. Точнее, это уже была не игра. К счастью, у Марселя была быстрая реакция, да и стоял он из осторожности сбоку от спящего, и потому выстрел юного дурака не имел для виконта роковых последствий. Только в траве зашуршало - невидимые зверюшки спасались от страшного места, где что-то гремит. - Колиньяр, - сухо сказал Валме, - до сих пор вы только испытывали мое терпение и чувство юмора, но теперь перешли границу - все, что вы творите, отлично укладывается в понятие "нарушение устава". Ваш генерал уже напоминал вам, что вы находитесь в армии и притом в военное время. Я вторично напоминать не буду. Встаньте, отдайте мне ваше оружие и следуйте за мной!

Эстебан Колиньяр: - Виконт?! - Колиньяр заполошно вскочил и осовело вытаращился на Валме. И понял, что дело – дрянь. Похоже, он заснул на посту. А ещё он, очевидно, стрелял. Впрочем, пока оруженосец безмятежно дрых, курок вполне мог спустить и подлючий виконт. И теперь собирался спустить на него всех собак, которые вот-вот сбегутся на выстрел... - Какими ветрами? Надумали дезертировать или просто пришли позлорадствовать? – спросил Эстебан с отчаянной весёлостью безумца, пляшущего в зареве горящих мостов. Отступать было некуда, терять – нечего и парень решительно перешёл в наступление, - Прежде, чем отдавать приказы и бросаться армейскими понятиями, ознакомьтесь с уставом. Часовой подчиняется только начальнику караула, либо разводящему офицеру. Вы - ни то, ни другое. И ваши действия отлично укладываются в понятие "превышение полномочий". Кто вас уполномочил снимать меня с поста и требовать сдать оружие? И что вы вообще здесь делаете?

Бледный Гиацинт: Выстрел, произведенный в этой части лагеря, не остался незамеченным, и вскоре в поле зрения Марселя и Эстебана возник немолодой и невысокий офицер, назначенный начальником караула, в сопровождении двух гвардейцев. - Кто стрелял? - спросил он, подойдя к ним ближе.

Марсель: - Господин граф Сабве изволили спросонья принять куропатку за вражеского лазутчика, насколько я понимаю, - язвительно объяснил Марсель. - Во всяком случае, стреляя из лежачего положения, он мог попасть только в подобную птицу, поскольку она не летает. Ему очень не нравилась ситуация - парень совсем ошалел и шел напролом, что даже вызывало к нему некоторое уважение, но если его сейчас не осадить так, чтобы он наконец понял, на каком свете находится, в дальнейшем он возомнит себя свободным вообще от всех правил и законов... - Оставлять столь ретивого стрелка на посту мне показалось невозможным, - добавил виконт, - и я счел, что в качестве офицера по особым поручениям могу сам им заняться. Но раз уж вы так быстро явились - прошу вас, распоряжайтесь. Как только что весьма справедливо заметил сам господин Сабве, он обязан подчиниться вам как начальнику караула, не так ли? Говорил Валме спокойно и деловито, однако в голосе его звучало неприкрытое злорадство.

Эстебан Колиньяр: Явился дежурный офицер и Эстебан, ещё совсем недавно мечтавший поскорее покинуть это гиблое место, вдруг обнаружил его очень уютным. И предпочёл бы бессменно простоять на посту без ужина, завтрака и ещё одного обеда, чем немедленно с него сняться. Нет, сам по себе начальник караула ретивого стрелка нисколько не беспокоил - его полномочия в отношении данного конкретного часового были невелики: снять с поста, сопроводить в караульню и сдать Савиньяку. А вот Савиньяк... Савиньяк его просто убьёт. К вящей радости господина офицера-без-определённых-занятий, который сейчас откровенно глумился над его практически памятью. - Именно, - бравируя из последних сил, отозвался граф Сабве, - Благодарю, что не обвинили ещё и в покушении на свою персону. А то мне поначалу за всеми этими словесными эквилибрами показалось, что вы изволили назвать себя куропаткой. Хотя вы определённо мните себя птицей куда более высокого полёта, раз считаете, что вольны здесь командовать, - и, дозволительно кивнув начальнику караула, гордо изрёк, - Распоряжайтесь.

Бледный Гиацинт: Начальник караула недобро взглянул на герцогского сынка, который стоя на посту перепутал войну с охотой, а потом на офицера маршала Алвы по особым поручениям, сыпавшего по этому поводу остротами, и угрюмо буркнул: - Колиньяр, сдайте оружие и покиньте пост. Анджело, встань здесь до обеда, - приказал он одному из пришедших с ним гвардейцев. - Вы были свидетелем произошедшего, - сказал он Марселю, - Сеньора этого юноши нужно поставить в изестность, вы не окажете любезность проводить его к нему и проследить по дороге, чтобы таких инцидентов с "куропатками" больше не случилось? Тон начальника караула был раздраженым, и он этого не скрывал.

Марсель: - Я с превеликим удовольствием выполню ваше поручение, - коротко сказал Марсель, чувствуя, что балагурить дальше будет уже неуместно - незачем было дополнительно сердить офицера, который явно воспринял происшествие намного серьезнее, чем оно казалось виконту. - Препровожу, прослежу и поставлю в известность. ("И еще как поставлю! - мысленно добавил он, предвкушая, что сделает и скажет Савиньяк. - Со всеми подробностями!")

Эстебан Колиньяр: Эстебан, скрепя сердце и скрипя зубами, сдал пост и оружие и, в ожидании дальнейших распоряжений, застыл. Глядя вдаль и думая о прекрасном. - Как бы всё могло быть прекрасно, - думал он, - Если бы не Валме. Тогда бы он сказал караульщикам, что стреляли, к примеру, из тех кустов. По часовому. Вездесущие бирисские партизаны. Хотя вовсе по нему не стреляли, а звонили и плакали. Колокола и, соответственно – плакальщицы. А стрелял сам часовой. По подступающему врагу. По приказу убитого горем по случаю его похорон генерала. И едва не снёс башку сволочному непойми-откуда виконту. О чём в настоящий момент премного и искренне сожалел. Особенно в плане "едва". Особенно, когда начальник караула предательски передал все дальнейшие касательно него полномочия господину офицеру-без-определённых-занятий. И это после всего, что Эстебан предпринял, чтоб отделаться от этого самозваного конвоира?! Впрочем, предпринято было ещё не всё. - Постойте! – парень в два прыжка настиг дежурного офицера и возмущённо заявил о возмутительном нарушении своих нарушительских прав. После чего потребовал, чтобы его немедленно арестовали, препроводили в караулку, составили рапорт и всё такое прочее, что обычно в таких случаях следует. На что тот сквозь зубы ответил, что за рапортом обычно в таких случаях следует военно-полевой трибунал и расстрел, однако данный случай, как и данный часовой, к его преогромному сожалению - не рядовой, но если господин Колиньяр так настаивает... Господин Колиньяр не настаивал. И начальник караула, оставив его на очень собой довольного Валме, крайне им недовольный ушёл. Вот теперь точно – ВСЁ. - Поздравляю, господин капитан! - Эстебан дурашливо выструнился и шутейно откозырял, - Полагаю, это будет ваше самое Особое за всю кампанию поручение.

Марсель: - Я предпочел бы что-либо менее особое, но более осмысленное, чем общение с вами, - отпарировал Валме. - Будь вы способны видеть и слышать не только себя... Увы! Видимо, вас плохо воспитывали, в том числе и в Лаик. Все ваши проказы неоригинальны и неумны. Вы не умеете вовремя остановиться и не умеете проигрывать, Колиньяр. Ступайте вперед и не вздумайте взбрыкивать. Вы уже нагарцевали себе полный короб неприятностей, не усугубляйте! Виконт сопроводил свою речь скупым жестом, указывавшим направление, куда провинившемуся следовало направиться незамедлительно - а именно в сторону лагеря. - Вы - герой дня, а я - за вами, - любезно добавил он.

Лионель Савиньяк: Выстрел Лионель слышал, но кто и почему стрелял, еще не успел узнать. Внезапно, вход в палатку открылся, и вошел сперва Колиньяр, почему-то безоружный, а за ним Валме, который его словно бы сопровождал. Ли нахмурился, не хватало еще этих проблем. - В чем дело? - резко бросил он, тяжело посмотрев на Эстебана, но ожидая ответ от Марселя, и уже предположив, каким он может оказаться.

Эстебан Колиньяр: Эстебан с безграничным небрежением посмотрел на виконта и, беспечно сунув руки в карманы, непринуждённо зашагал в указанном направлении, беззаботно насвистывая развесёлую гвардейскую песенку. Валме был прав в одном – проигрывать наследник Колиньяров не умел и учиться не собирался, считая что в будущем это умение ему не пригодится. А насторожило Эстебана другое – с чего вдруг этот индюк заговорил о разудалых забавах юного офицерства? И даже, пожалуй, встревожило, поскольку парень крепко сомневался, что они покажутся забавными Савиньяку. - Блефует? Или и в самом деле может доказать? Тогда почему до сих пор молчал? - Эстебан, весь в воспоминаниях об озорных молодецких проказах и раздумьях о том, во что это всё в совокупности может для него вылиться, вдруг поймал себя на том, что находится у входа в палатку и насвистывает почему-то реквием. Сеньор, к сожалению, оказался на месте, чего нельзя было сказать о душе оруженосца, которая тут же ушла в пятки. - Э-э... - начал он, решив действовать на опережение. Но закончить не смог - пресмелое сердце отважного воина резко скакнуло вверх и, похоже, застряло в горле. Колиньяр шумно сглотнул, отчего храброе сердце с гулом провалилось куда-то в левый сапог, потревожив забившуюся туда же мятежную душу. - Он – человек. Он всего лишь человек, - напомнил себе Эстебан и, глубоко вдохнув, попытался ещё раз, – Яаа... эттто...

Марсель: Марсель преспокойно шагал следом за проштрафившимся оруженосцем, поглядывая на небо и думая, стоит ли ждать дождя в ближайшие дней пять-семь. Но когда они добрались до обиталища Савиньяка, он остановился, скрестив руки на груди, и приготовился наслаждаться всем. что последует. Первая сцена драмы - изрядно струхнувший молодчик, вдруг растерявший свое удалое красноречие - ему очень понравилась. Дальше следовало вступить в дело и ему самому. Войдя следом за Эстебаном в палатку, Марсель доложил четко и вразумительно: - Господин генерал, я прогуливался по окрестностям лагеря и случайно заметил издали, что часового Колиньяра нет на посту. Меня это удивило, и я подошел посмотреть, в чем дело. Сей юноша лежал в траве, правда, не выпуская оружия из рук, и, на первый взгляд, я решил, что у него солнечный удар. Но на мой оклик означенный Колиньяр вскочил, выстрелил и чудом не попал ни в меня, ни в перепелку. Начальник караула оставил на посту исправного солдата, а нарушителя распорядился доставить к вам, что я и сделал. О чудесах словесной храбрости, каковые ваш оруженосец проявил по дороге, я лучше умолчу. Собственно, вот и все.

Лионель Савиньяк: Ответ Эстебана был красноречивым. Лионель перевел взгляд на Марселя, который охотно объяснил, как Колиньяр уснул на посту, а потом еще и пальнул спросонья в белый свет. - Благодарю вас, виконт, - сказал Савиньяк, когда Марсель закончил рассказ, - Теперь я должен побеседовать со своим оруженосцем наедине. К вечеру будьте готовы выступать, впрочем, вы в курсе.

Марсель: - Ну вот, - с огорчением вздохнул Марсель. - Самого интересного-то я и не увижу... Но я очень прошу вас разобраться с делами этого стрелка, потому что он явно слишком испугался, когда я упомянул о его проказах в целом. На марше ведь будет некогда заниматься такими интересными историями, верно? С этими словами виконт Валме вышел из палатки командира, добрался до своего жилища и, уложив в седельную сумку все самое необходимое, улегся наконец, с чувством выполненного долга, и уснул с таким расчетом, чтобы проснуться за час до назначенного срока и еще успеть поужинать.

Эстебан Колиньяр: Эстебан, больше всего опасавшийся, что ему, помимо вольной стрельбы на посту и "чудес словесной храбрости", придётся объяснять ещё и природу чудес, регулярно случавшихся с неугодными и неугодившими, а также на спор и просто забавы ради (за самые чудесные из которых чудотворца в лучшем случае отослали бы в Тронко, закрепив до конца войны за какой-нибудь штабной крысой, а в худшем – просто вышвырнули бы со службы), немного приободрился. Правда, Валме напоследок всё же попытался поднять дела минувшие, но доказательств у него не было, а Савиньяку сейчас было явно не до того, чтобы их искать. Впрочем, Колиньяру с головой хватало и дел нынешних, потому как, стараниями виконта, в его солнечный удар, равно как и в происки вездесущих бирисских партизан теперь мог поверить только полный идиот. А парню даже в этом с начальством не повезло – идиотом Олень однозначно не был. И надо же было так влипнуть именно сегодня - в День Выступления! Которого он ждал всю свою жизнь и немножечко до сих пор, в котором будет задействован даже никчёмный виконт, годящийся только для выступления с комическим номером в каком-нибудь балагане, а его, Эстебана, теперь наверняка в этот рейд не возьмут! Парень тяжко вздохнул и выжидающе уставился на Савиньяка, не ожидая при том ничего хорошего, но надеясь всё же на лучшее.

Лионель Савиньяк: - Не сомневайтесь, виконт, - кивнул Ли уходящему Марселю. Затем он посмотрел на Эстебана и потребовал коротко: - Объяснитесь.

Эстебан Колиньяр: - Охотно, монсеньор, – вскинулся Колиньяр, вдруг почувствовавший себя в своей тарелке. Хотя ещё минуту назад ощущал себя в савиньяковой - пойманный на горячем и угодливо поданный с пылу-с жару, под соусом и с приправами. Кошки с две! Эстебан не позволит себя утопить, а если повезёт - то даже выйдет сухим из воды. Ведь в конце-концов, чем отличается сон от обморока? Тем, что обморочные не вскакивают, как ужаленные и не стреляют на оклик? А может, у него э-э... неглубокий обморок был? А стрелять мог и вовсе не он. Тем более, что парень и в самом деле не исключал такую возможность. - Начну, пожалуй, с конца. Я понятия не имею, о каких проказах говорил виконт. Да он, похоже, и сам его не имеет, раз даже не потрудился это прояснить. А насчёт происшествия со стрельбой - я, как и вы, могу полагаться только на его слова, поскольку сам в тот момент э-э... отсутствовал. И имей я обыкновение засыпать стоя - в них бы не сомневался. Скорей всего, я и впрямь сомлел от жары. Очнулся... ну, или как утверждает виконт – проснулся с ружьём в руках, вероятно – от выстрела. Как стрелял – не помню, в то, что виконт там очутился случайно – не верю. И вообще - откуда он знал, на каком я посту? Специально выяснил, чтобы потом случайно мимо пройти? А с учётом очевидной ко мне неприязни, откровенного злорадства и того рвения, с которым он вызвался лично проследить, чтобы я был сурово наказан - которое, кстати, вы и сами могли только что наблюдать, - э-э... так вот, с учётом всего этого, я вообще могу допустить, что курок спустил господин Валме, чтобы усугубить инцидент и привлечь к нему как можно больше внимания. Хотя это, конечно, просто предположение. А что до "чудесных словес"... ну, то есть - "словесных чудес", о которых виконт "предпочёл умолчать", то я с ним по дороге вообще не разговаривал. Правда, я отказался подчиняться ему на посту, но действовал при том по уставу. И это действительно была правда. Просто Колиньяр, в отличие от велеречивого Валме, не стал заостряться на ненужных подробностях.

Лионель Савиньяк: Лионель с сомнением посмотрел на рослого загорелого юношу, который стоял сейчас перед ним и рассказывал об обмороке. - Это все, что вы имеете сказать в свое оправдание? - спросил он, и после молчаливого кивка, продолжил, - Что ж, я готов поверить вам на слово. В таком случае вы отправитесь в тыл по состоянию здоровья. Если вы млеете от пары часов дежурств на солнце - вы не годны к военной службе. Полномочия моего оруженосца я с вас сниму и отправлю с письмом к семье, объясняющим, что военная карьера не для вас. И по каким причинам, - почти рявкнул Ли, - Враги любят пользоваться обмороками немощных часовых. Если же вы преступно уснули на посту, значит, проштрафились и подлежите наказанию по всей строгости. С отягчающими - поскольку был отказ подчиняться старшему по званию. Выбирайте, какая правда нравится вам больше. И поживее, Колиньяр.

Эстебан Колиньяр: - Вторая! – не задумываясь, выпалил Эстебан, для которого распрощаться с военной карьерой было даже страшнее, чем встретить смерть. Но потом, конечно, задумался: хорошо, он преступно уснул на посту, но за что – "отягчающие"?! Находясь в карауле, он имел законное право не подчиняться этому чучелу. Более того, подчинившись – он бы нарушил устав караульной службы! - Надо бы уточнить, что это произошло ДО того, как меня сняли с поста, - подумал Колиньяр. Но ещё немного подумав - понял, что не надо. Торговаться - удел негоциантов, а он – Воин! Тем более, что "отягчающие" будут так или иначе – не за "отказ подчиняться", так за "первую правду". А если при том ещё всплывёт в какой форме он отказался – Савиньяк его точно отправит к семье. Не с письмом, но посылкой. А то и несколькими. Эстебан, несмотря на жару, морозно поёжился, но быстро взял себя в руки. - И я не немощный. И не трус. Единственное, чего я боялся – что вы меня в рейд не возьмёте, - и, задрав подбородок, гордо добавил, - Да, я проштрафился и готов за это ответить. Хотя повода для гордости, в общем-то, не было... А впрочем – был: Колиньяр был единственным на всю Южную армию бойцом, умудрившимся дважды проштрафиться на штрафном дежурстве.

Лионель Савиньяк: - Хорошо, - сказал Лионель, - Значит, мой оруженосец все же первая шпага выпуска Лаик, а не роза-мимоза? Так, Колиньяр? - подбодрил он юношу.

Эстебан Колиньяр: - Так точно, господин генерал! – бодро отозвался первая шпага выпуска, сейчас отчего-то гордившийся собой так, словно совершил беспримерного мужества Подвиг. Правда, в порыве вынужденного геройства, парень как-то забыл уточнить – какова же будет "награда", а когда вновь о ней вспомнил - бодрости в нём слегка поубавилось.

Лионель Савиньяк: - Молодец, - одобрительно кивнул Ли. - Ваше рвение выступить в рейд похвально. Значит, в своем оруженосце я не ошибся. Однако, - продолжил он, - ваша сегодняшняя несостоявшаяся вахта, ваша общая распущенность, нежелание и неумение дисциплинировать себя и ответить за свои проступки по воинскому уставу, неуважение к этому самому уставу, неуважение к начальству, которое вы не постеснялись сегодня высказать, неуважение к младшим чинам, - я застал часть вашей отвратительной беседы с Герардом Арамоной, - так вот все это вместе говорит о том, что вы пока еще не воин, достойный носить мундир, вы мальчишка, наглый, самоуверенный, скверно воспитанный, неразумный. Потому, наказаны вы сейчас будете соответствующе. Вы получите порку. Надеюсь, первую и последнюю во время службы под моим началом. Как ваш сеньор, я имею на это право. Будем считать эту меру последним прощанием с детством, - усмехнулся Ли, но тут же снова посерьезнел, - Я иду на это только потому, Колиньяр, что вижу у вас искреннее желание и рвение служить Талигу. Но ваше дуралейство вам мешает. Стало быть, его нужно искоренить. Лионель говорил спокойно и твердо, злобы или гнева в его словах не было, он словно констатировал факт за фактом, перечисляя их, ставя "подчиненного" в известность.

Эстебан Колиньяр: Награда герою, мягко говоря, не понравилась. Он ошарашено таращился на Савиньяка, а на его изрядно вытянувшемся лице отчётливо читалась тяжёлая внутренняя борьба здравого рассудка с огромным желанием послать сеньора к зелёной бабушке. А что при этом творилось у него в голове... Неуёмная Молодецкая Дурь, обычно командовавшая здесь всеми парадами, общими усилиями была быстро задвинута куда подальше, вместе с брошенным ею дурацким призывом "вызвать козла на дуэль". Не слишком холодный, но достаточно острый Рассудок, споро узурпировав власть, заявил, что иного выхода нет, а на кону – их военная карьера, так что остаётся только принять это с честью. Однако Честь на пару с Достоинством принимать это наотрез отказались, быстро сколотив Оппонирующую Коалицию. Наглость и Дерзость, не сговариваясь, перешли в Оппозицию и уже вовсю готовили Эстебану ответную речь. Рвение с Честолюбием, по разным причинам, но любой ценой рвавшиеся в рейд, не колеблясь, приняли сторону Разума. Обострённая Мстительность (которую сам Эстебан почему-то называл Чувством Справедливости), не слушая вообще никого, орала, что Валме ещё за это заплатит. Хитрость и Изворотливость что-то судорожно измышляли в сторонке, но пока не предложили ничего дельного, а Нечто Странное, появившееся неизвестно откуда совсем недавно, сказало, что с мерой Савиньяк, конечно, здорово перегнул, но во всём остальном он в какой-то степени прав, за что остальные на диво дружно на него налетели (в том числе и не слишком холодный Рассудок, которого оный Савиньяк оскорбил лично, назвав своего оруженосца в числе прочего "неразумным"), после чего оно, всё побитое и всеми охаянное, тихонько куда-то отползло и на трибунку выдралась Память, напомнив про Присягу и довольно ответственное заявление, брошенное Колиньяром минуту назад. – Сказал, что ответишь - так изволь своё слово держать, - патетически пробулькала Совесть, которая в общих дебатах никогда не участвовала, но иногда отчётливо бормотала во сне. Которую тут же поддержали Принципы, которых у Эстебана до службы под началом Савиньяка не было вовсе, а теперь, к чести последнего, сделалось почти три. - Хочешь командовать – научись подчиняться! - заученно выдала Начитанность, которая собственного мнения никогда не имела, зато чужих нахваталась на все случаи жизни, - Начальник суров, но справедлив! - Да уж, - хохотнул дородный Сарказм, - Сначала похвалил, а теперь отлупить собирается! А в следующий раз расстреляет, а потом прощенья попросит. И, как всегда, спровоцировал новую перепалку. В результате Гордость присоединилась к Рассудку, а Самомнение с помпой ушло в подполье до лучших времён, по дороге неслучайно задев Самолюбие, которое за день так настрадалось, что выглядело почти дохлым, но всё же сумело подвестись на дрожащие лапки и горько завыть, призывая под знамёна Оппозиции еле сдерживаемую крохотным Самообладанием гигантскую Ярость, у которой никаких конкретных соображений не имелось, зато были весьма чёткие очень даже намерения разнести всё к кошачьей матери. Острый Разум, становившийся в таких случаях особенно быстрым, смекнув, что промедление смерти подобно, ловко взял на слабо бесшабашную Отвагу и, благодаря ей, победил. После чего они все кое-как построились и, наконец-то, дали ответ. - Ваше право, господин генерал, - скрипнув зубами, прорычал Эстебан, - Пороть будете здесь или на плац выйдем? Виконт, полагаю, будет в восторге!

Лионель Савиньяк: Оруженосец какое-то время молчал, как решил Лионель, взвешивал приоритеты. Наконец, он их взвесил. - Обойдемся без плаца, - ответил ему Савиньяк, - И без виконта. Там располагайтесь, - кивнул он в сторону заправленной походным одеялом койки Колиньяра.

Эстебан Колиньяр: Савиньяк говорил таким тоном, будто предлагал шадди с пирожными. Эстебан пристально посмотрел на него исподлобья и, мрачно кивнув, прошагал к своей койке, где, немного подумав, расположился. После чего, ещё немного подумав, на всякий случай закусил кулак.

Лионель Савиньяк: Лионель дождался, когда провинившийся оруженосец сбросит одежду и устроится на койке. После этого Савиньяк обернул руку ремнем с серебряной пряжкой в пару оборотов, перехватил его поудобнее и подошел к Колиньяру. Ремень засвистел, рассекая воздух. Ли наносил четкие размеренные удары. Слишком сильно мучить мальчишку он не собирался, но тот должен был прочувствовать наказание, и впредь вести себя так, чтобы оно больше никогда не повторилось. Когда зад оруженосца приобрел равномерный багровый оттенок, Лионель остановился. Этого было достаточно для того, чтобы наказание запомнилось, но чтобы юноша смог вечером ехать в седле, хотя и испытывая дискомфорт.

Эстебан Колиньяр: Этот паршивый во всех отношениях день никогда не войдёт в беллетризованное жизнеописание неразгромимого полководца Колиньяра, но навсегда останется в его памяти, как Чёрная Дата самого позорного его поражения. Которое будущий маршал, впрочем, перенёс с достойным этого звания мужеством. Хоть и чувствовал себя сейчас как Окделл при Ренквахе – наголову разбитым с тыла. Да к тому же прокусившим кулак и прикусившим язык. Но не сломленным! Правда, со Страшной Местью, уготованной сволочному виконту, парень решил пока что повременить. Сие решение было единогласно принято на Малом Внутричерепном Экстренного Созыва Совете и продиктовано Эстебану в форме мысли, показавшейся ему очень здравой: "ну его к кошкам, этого Валме, который опять донесёт Савиньяку, который опять особо разбираться не будет". У Оленя и раньше были такие дисциплинарные методы, что парню порой сочувствовали даже ненавидевшие его адуаны, но теперь вся эта муштра вспоминалась чуть ли не с ностальгией. - Я могу быть свободен? – натянув штаны, проскрежетал Колиньяр. Чувствуя себя побитой собакой, он держался хоть и потрёпанным, но всё же – орлом, а глядел волком.

Лионель Савиньяк: - Оставайтесь в палатке до вечера, - сказал Лионель. Так было больше шансов, что за оставшиеся полдня Эстебан снова не вляпается в какую-нибудь историю, а на новые разбирательства времени уже не оставалось совсем. - Попробуйте уснуть, если получится, - добавил он, - Сегодня ночью спать никому не придется. Оставив оруженосца под "домашним арестом", Лионель вышел из палатки.

Эстебан Колиньяр: - Кошки с две! – с вызовом бросил Эстебан, когда Савиньяк отошёл достаточно далеко, чтобы никак на это не отреагировать. Но выйти следом почему-то не рискнул. Даже когда этот след простыл. Оправдав это тем, что действительно неплохо бы попытаться уснуть. Парень так и не понял, берут ли его в рейд – ведь последняя фраза с тем же успехом могла означать, что его оставляют в лагере, где в ночь выступления тоже никто спать не будет. Но вдруг – возьмут, а он - уставший? - Как же, уснёшь тут, - проворчал Колиньяр, осторожно мостясь на койке, - Натощак, да ещё после такой душевной "беседы"... Но всё-таки попытался. И замечательно в том преуспел.

Лионель Савиньяк: Вечерело. Лионель зажег в палатке свечи на столе с накрытым ужином и окликнул спящего Эстебана. - Оруженосец, подъем! Умывайтесь, ужинайте, потом приведите лошадей. Выезжаем.

Эстебан Колиньяр: - Такой подъём лошади не возьмут. Cлишком крутой. Придётся в обход, - отозвался оруженосец. Его закрытые глаза ещё продолжали видеть что-то своё, когда уши вдруг услышали то, что заставило Эстебана вернуться к действительности, которая в этот раз была даже лучше, чем сон, - Выезжаем?! Убедившись, что проснулся и не ослышался, парень так обрадовался, что даже готов был простить Савиньяка. Ну, когда-нибудь. А пока он вихрем сорвался с койки, быстро привёл в порядок себя и в беспорядок всё остальное, поел, как конь – много и стоя, потому что сесть пока не решался, после чего пулей вылетел из шатра и вернулся спустя десять минут с отвоёванным у караульщиков ружьём и двумя лошадьми, которых, увлечённый грядущими подвигами, едва не протащил за собой в палатку. - Готово, монсеньор!

Лионель Савиньяк: - Держите лошадей в поводу, - сказал Савиньяк Эстебану, - Спустимся в овраг. Внизу уже ждали готовые к походу гвардейцы, в том числе и часть кэналлийцев, а также адуаны с их знаменитой собакой, что при виде чуть позже появившегося Валме тихо взвизгнула, возможно, в надежде на пряник. Но сейчас было не до пряников. Один из адуанов, Клаус, доложил Савиньяку о том, что план сработал, бириссцы высунулись, собираясь напасть на людей генерала Феншо, которых малым "отрядом" весь день водили за собой. Теперь Оскар якобы "располагается на ночлег" в рощице у ручья, но к нападению готов в любой момент, как и триста его гвардейцев, так что, они начнут драться как только бириссцы попробуют резать часовых, и потому, к наступлению полной темноты нужно успеть. - В седла, - скомандовал Лионель, внимательно выслушав Клауса, - Едем.

Эстебан Колиньяр: Эстебан, вдруг словивший себя на том, что ведёт себя как восторженный недолеток, резко остепенился, сбавил шаг и, чинно кивнув сеньору, спустился в овраг, где смешались в кучу кони и люди, люди и адуаны... А затем притолкался Валме – так, словно здесь только его и ждали. При том, что толку от него тут было меньше, чем даже от адуанской шавки. А ещё его также сильно хотелось пнуть. Зато Алва так и не появился. И замечательно! - Командовать рейдом будем мы! – обрадовался Эстебан и тут же получил тому подтверждение: подошёл командир крысоедов и на удивление связно, почти не помогая себе руками, доложил им обстановку, после чего Савиньяк принял решение, с которым Колиньяр был абсолютно согласен и, отдав сеньору поводья, осторожно забрался в седло.

Марсель: Валме, отлично отдохнувший, пока Савиньяк воспитывал своего оруженосца, собирался не торопясь - что делается в лагере, ему было слышно сквозь тонкие стенки палатки. Лошадь ему заранее оседлал тот самый солдат, который оказывал услуги по хозяйству. Услышав, что Лионель уже направился на место сбора, виконт перекинул через седло сумки со всем необходимым в дороге (в том числе мешочек вяленых яблочек, тетрадь для стихов и смену белья), и повел лошадь туда, где уже собрались все остальные. Его удивило наличие Колиньяра в отряде. Неужели его сеньор обошелся совсем без наказания? Как-то не верится... На приветственный визг Котика виконт ответил только взмахом руки - угостить пса сейчас было нечем, да и не до того. Важно было то, что докладывал Клаус. Очередной раз порадовавшись про себя хитроумию Алвы, Марсель сам не заметил, как оказался в седле. От мыслей о предстоящей схватке ему стало не то чтобы тревожно, а как-то зябко, хотя вечер был душный. Он нагнал Савиньяка и осведомился: - Можно узнать, какова наша задача в этом деле? И нет ли каких-то особых поручений для меня?

Лионель Савиньяк: - Если Первый маршал самолично не давал вам каких-то особых поручений на сегодняшний вечер, то у меня их тоже нет, - ответил Лионель виконту, - Задача сейчас у всех нас одна - добраться до расположения лагеря генерала Феншо и бить врага, который нас там не ждет. Между тем, гвардейцы продолжали ехать вперед, адуанские разведчики показывали дорогу, впереди бежал Лово. Пейзаж степи не менялся ничуть, разве что вокруг все больше темнело. Затем дорога пошла направо под уклон, раздалось журчание воды - вблизи был ручей. - Приехали, - тихо сказал Клаус, останавливаясь у черной мохнатой "стены" какого-то пряного кустарника. - Сейчас лучше помолчать. Он негромко свистнул собаке и та бесшумно рванулась вперед, скрывшись в темноте. За ней ушел второй адуанский разведчик, Жан. Вскоре они вернулись, и Лионель спрыгнул с коня, подавая пример остальным. - Держитесь меня, - тихо сказал он Эстебану и Марселю, - Лошади остаются на адуанов. Ли скользнул в заросли, все остальные последовали его примеру. На узкой тропе, по которой быстро и по возможности тихо продвигались вперед, валялся первый бириссец с перерзанным горлом, которого прикончил Жан. Дальше тропка вывела в рощицу, к ручью. Послышались выстрелы и крики, едко запахло порохом - "барсы" напали на лагерь Феншо, и его гвардейцы стали оказывать сопротивление. По данным адуанской разведки бириссцев было около пяти сотен. - В атаку! - скомандовал Лионель, - Отрезать им пути отступления. Бить беспощадно.

Эстебан Колиньяр: Началось! И он, Эстебан, был во главе авангарда, в самом центре событий! И, стремясь ни на шаг не отстать от сеньора, при переходе ручья на четыре прыжка его опередил. И убил Своего Первого Человека. Действительно – убил! И действительно – первого. Хотя раньше сотни раз это делал в героических снах и столько же раз приятелям говорил, что не раз это делал – на дуэлях, которых у него на самом деле была только одна, завершившаяся позорным бегством от накрывших дуэлянтов цивильников. А пока Эстебан, таращась на хрипящего, оседающего в траву Первого, размышлял, можно ли считать человеком бириссца, Савиньяк прикончил второго, едва не убившего Эстебана. Парень тут же опомнился и, тряхнув головой, бросился вперёд - на "барсов", которых с каждой секундой всё прибывало. Сокрушительно и беспощадно! За Талиг, его короля и Свою Королеву! Не считая чужих смертей и совсем не страшась своей собственной, думая о себе, сеньоре, гвардейцах, наглых кэнналийцах, сиволапых таможенниках и даже о сволочном, чтоб его, Валме – "МЫ", позабыв про личные счёты и помня лишь об одной общей цели: сомкнуть и удержать оцепление, не упустив ни единой, будь их хоть тысяча, твари!

Марсель: Марсель был очень доволен тем обстоятельством, что его сотоварищи по вылазке не смотрели по сторонам и потому не могли заметить, что лицо виконта не отражает того восторга, которым явственно пылал и юный Колиньяр, и даже обычно невозмутимые адуаны. Виконт был... озабочен, так он назвал это про себя. Озабочен тем, чтобы никто не догадался, насколько на самом деле его не радует необходимость колоть, рубить... в общем, убивать. То есть у него к бириссцам не было ни малейших добрых чувств, но... Потому Марсель в пути мысленно готовился к тому, чтобы в себе эту вот внутреннюю дрожь задавить или хоть не выпустить наружу. Но когда они добрались до места и схватка началась, все пошло само собой: оказывается, когда вокруг тебя отчаянные вояки, и ты становишься куда отчаяннее! У Марселя за поясом было два пистолета, и он с превеликим удовольствием разрядил их во врагов, пытавшихся прорваться там, где он держал свой клочок земли. Судя по всему, попал - во всяком случае, новых попыток те двое не делали и смирно повалились на землю. Зато полезли еще какие-то. Перезаряжать пистолеты не было возможности, Марсель выхватил шпагу и пошел орудовать, что-то приговаривая и чуть ли не напевая - ему потом самому не верилось, что он так себя повел. Он прыгал, вертелся, будто исполняя какой-то дикарский танец. Кто-то орал, кто-то хрипел у него под ногами, кто-то пытался проскочить сбоку, и тогда Марсель во все горло кричал: "Эй, ловите!" - не видя, кто там стоит справа и слева от него, но зная, что люди стоят, - свои, родные люди, и уж они-то попавших в западню молодчиков не упустят.

Лионель Савиньяк: Лионель умудрялся одновременно драться, перезаряжать пистолеты, когда выдавалась такая возможность, чтобы тут же снова сносить выстрелами головы "седунов", и следить краем глаза за своим оруженосцем с Валме, а также за тем, как рассредоточились по рощице гвардейцы. Справа кэналлийцы орали "Смеееээрть!", стреляя, коля и режа, не отставали от них и другие. Талигойским воинам удавалось не только удерживать кольцо, но и сжимать его, "душа" бириссцев, топя их в их собственной крови, а впереди дрались люди Оскара. Луна немного освещала затянутую пороховым дымом рощу, где развернулась стремительная, скоро набравшая обороты бойня, и прошло не так много времени, как все закончилось. С десяток "барсов" сдались в плен, остальные были убиты. - Победа! - провозгласил Савиньяк, когда гвардейцы плотным кольцом окружили кучку поднявших руки бириссцев в центре полянки, и его крик подхватили все, кто сражался, и остался жив, кто был ранен во время боя, но не убит.

Эстебан Колиньяр: Колиньяр в своей сокрушительной беспощадности так разошёлся, что едва не заколол прорубившегося ему навстречу гвардейца Феншо. Даже не верилось: вроде, всё только началось, как уже закончилось. Закончились бириссцы, а вместе с ними – и бой. Остались только заходящиеся торжествующим рёвом "МЫ" и жалкая кучка жалких недобитков – островок отчаяния в море безудержного ликования. - ПОБЕДА!!! – пьяный от счастья, во всю глотку орал Эстебан на случай, если кто-то в лагере об этом ещё не знал. Первая настоящая Победа будущего Первого маршала! Который был невыразимо горд собой, как никогда доволен Савиньяком и на радостях, в числе прочих, обнялся с Валме, которому раньше даже руки бы не подал, даже если бы сам в болоте тонул.

Марсель: Воистину, только в новых обстоятельствах можно узнать новое о людях - и о себе! Марсель даже немного огорчился, когда рубить стало некого. Пороховой дым понемногу развеивался, в слабом свете луны валявшиеся на земле тела поверженных врагов выглядели жалкими кучками одежды, а талигойцы вели себя как маленькие дети... нет, маленьким детям не под силу так громко и счастливо орать, так крепко стискивать друг друга в железных объятиях. И Валме тоже орал, и тоже обнимался - даже, кажется, с Колиньяром, и не без удовольствия! Здесь парню было не до шалостей, и он стал похож на человека. Потом возбуждение боя стало мало-помалу проходить, и Марсель, глядя на встрепанных, вымазанных кровью соратников сообразил, что выглядит не лучше. Отойдя немного в сторону, он отер шпагу листом лопуха, вложил ее в ножны, отряхнул одежду, как смог, расправил воротник и пригладил волосы. Ему даже удалось протереть лицо какими-то листьями, на которых осела вечерняя роса. Деревья, молчаливые свидетели человеческой ярости, толпились вокруг; в их молчании виконту почудилась укоризна: мол, пришли, нашумели, распугали птиц, наломали тут дров, а убирать кто будет? Ощущение было не из приятных, и Марсель поспешил вернуться к своим - веселым, разгоряченным и довольным жизнью. - Что теперь? - был первый вопрос, который он задал, как только отыскал Савиньяка и сумел пробиться к нему сквозь кольцо восторженных вояк.

Эстебан Колиньяр: Эстебан, продолжавший самозабвенно горланить, хохотать и толкаться, вдруг застыл в чёрном облаке какой-то отчаянной, безнадёжной тоски. - А действительно – что теперь-то? Победная эйфория прошла. Настало что-то вроде похмелья, только ещё хуже. "НАС" больше не было - был только он, "они" и ещё "эти", которые снова стали кэнналийскими мордами и вшивыми крысоедами. Он гордым самому себе памятником стоял в стороне, а они с этими всячески ликовали и орали "Слава!" И славили при том не его, героя, и даже не Савиньяка, который всем этим походом командовал и тоже, в общем-то, заслужил, а Алву. Который, пока они тут с вражиной насмерть дрались, там с Бонифацием вусмерть, небось, надирался. А ещё ему вспомнился прошедший, паршивый во всех отношениях день. Припомнилось, кто ему все эти неприятности любезнейше обеспечил. И снова до зубовного скрежета захотелось по-страшному отомстить. А потом вдруг подумалось, что вернутся они сейчас в лагерь, отпразднуют Победу и всё опять станет, как прежде: скука, жара, мошкара и муштра... И сделалось так тошно, что чуть не взвылось.

Лионель Савиньяк: Лионель уже успел отдать распоряжения искать среди деревцев раненых, которые еще могли выжить, и относить их к палаткам лагеря Феншо, а также связать пленным "барсам" руки и тщательно охранять их - Рокэ приказал притащить их с собой, для чего-то они были ему нужны. Сам же он собирался найти Оскара, прежде уверившись, что с Колиньяром и Валме все в порядке, впрочем, они подошли к нему сами, до ушей перемазанные кровью, судя по всему, чужой. Но он спросил на всякий случай: - Все в порядке, не ранены? Ответа Ли не успел получить. К нему подбежали с докладом. Оскар Феншо был ранен, смертельно, и хотел ему что-то передать, пока еще была возможность. Савиньяк кивнул и сказал Эстебану: - Оруженосец, идемте со мной, подождете у палатки. Виконту он предложил также пойти в лагерь Оскара, умыться, хлебнуть вина и быть поблизости - скоро им всем нужно будет возвращаться, а утром сниматься с места и уходить, чтобы догнать Алву.

Эстебан Колиньяр: - Да, монсеньор, - оруженосец бы тоже не отказался умыться и особенно – выпить, но это ещё успеется, а вот другой возможности узнать, что хотел передать Феншо у него определённо не будет. Можно было, конечно, попытаться потом это выяснить у Савиньяка, но тот почему-то считал, что Эстебан должен знать ответы только на его вопросы, а не на свои. Особенно, на вот этот его самый коронный: "в чём дело, Колиньяр?" Идти пришлось буквально по трупам. Несомненно – врагов, потому что своих убитых талигойцы уже собрали. Звучало это здорово, но на поверку оказалось как-то не очень. Эстебан никогда не был особенно впечатлительным, но под ноги старался не смотреть. Он глядел вперёд и раздумывал, что бы это могло быть. Наверняка что-нибудь стратегически важное. Ведь Феншо был как-никак боевым генералом, а боевой генерал остаётся таковым до последней минуты и вряд ли станет звать командира, если ему просто вздумается понести смертный бред.

Марсель: Насчет "умыться" и хлебнуть вина - это предложение виконт одобрил, а вот "быть поблизости" его не устраивало. Пробравшись в лагерь - сделал это Марсель довольно ловко, обходя неприятные кучки тряпья, в которые превратились недавно еще столь бойкие, а ныне покойные бириссцы, - он ухватил за рукав первого же попавшегося солдата и потребовал помощи в умывании; видимо, выглядел он, несмотря на обтирание лопухом, страшновато, потому что солдат мигом добыл откуда-то походный бурдюк с водой и полил её офицеру на руки, а когда виконт стал наконец похож на себя, а не на некое порождение Заката, с явным облегчением вздохнул. Понимая, что в этой обстановке платить за услугу будет неуместно, Марсель просто поблагодарил и пошел разыскивать палатку Феншо, по дороге исполняя второй пункт из указаний Савиньяка - то есть отхлебывая вино из прихваченной в дорогу серебряной фляги.

Лионель Савиньяк: Лионель прошел вперед за гвардейцем и нырнул в палатку Оскара, оставив Эстебана снаружи. Феншо умирал от кровопотери, его раны оказались слишком глубокими, но Савиньяка он еще сумел узнать. Ли подошел и склонился к нему по его слабому кивку, чтобы выслушать. После нескольких слов об удачно проведенном сражении и предстоящем докладе маршалу Алве о том, как блестяще справились с заданием Феншо и его люди, Лионель спросил, глядя в сереющее лицо молодого генерала, нет ли у Оскара к нему какой-нибудь личной просьбы. - Письма, - сказал Феншо, - В шкатулке на столе. Для матери... и для Ее Величества. Для Катари... Перевязанные голубой летной. - Я передам, - Савиньяк забрал со стола небольшую шкатулку. - И о сегодняшнем сражении тоже. - Служу... Их... Величествам, - проговорил Оскар, и это были его последние слова. Лионель закрыл ему глаза ладонью и вышел из палатки.

Эстебан Колиньяр: Пока виконт где-то там умывался и упивался, Колиньяр, проявив небывалую исполнительность, был настолько поблизости, что услышал последние слова боевого генерала. И предпоследние - тоже. И, стоя практически у смертного одра, вплотную к тыльной стенке палатки, был так ими глубоко потрясён, что душа исполнилась горького сожаления, а челюсти и кулаки одновременно сжались до хруста. Какая всё-таки жалость, что Феншо умирает от ран! Иначе Эстебан бы его убил. Но прежде – заставил бы это самонадеянное, кошки его дери, козлище все эти письма вместе с голубой своей лентой сожрать! Впрочем, Феншо и при жизни был ему не соперник, а при смерти – так тем более. На том успокоясь, Колиньяр быстро сменил дислокацию и к моменту, когда Савиньяк вышел из палатки, его усердно вовсю дожидался чрезвычайно дисциплинированный по такому случаю оруженосец - стоя там, где его оставили, так смирно, будто с тех пор даже не шелохнулся.

Марсель: Марсель не стал входить в палатку раненого Феншо, но остановился у боковой стенки и слышал все, что там было сказано. Уяснив, что бедняга Оскар считал в своей жизни главным, на что потратил последние силы и слова, виконт сокрушенно вздохнул: боевой генерал, оказывается, жил иллюзиями, как и почти всякий другой человек на этом свете. Но смерть от ран исключала возможность посмеяться над этим даже мысленно. Выждав несколько минут, он тихо отошел в сторону и потом уже обычным, шумным шагом приблизился к палатке как раз в тот момент, когда Савиньяк вышел из нее. На Колиньяра, ухитрившегося оказаться здесь же, с самым молодцеватым видом, Валме даже не взглянул. - Плохо дело? - спросил он у Савиньякак. - Я могу быть чем-то полезен?

Лионель Савиньяк: Лионель нашел взглядом Эстебана и кивнул Марселю. - Да, - сказал он виконту, - Генерал Феншо скончался от кровопотери. Сейчас сформируют телеги с ранеными и похоронят убитых, после этого мы все возвращаемся к месту основной стоянки. Если есть желание, виконт, можете отправиться вперед с кем-то из адуанов, чтобы сообщить о победе и подготовить лагерь к нашему прибытию - пусть готовят шатры для раненых, варят еду, вскрывают бочки с вином, - Савиньяк устало провел ладонью по лицу, - После боя людям нужно отдохнуть, но затем мы будем выдвигаться дальше, чтобы нагнать маршала Алву. Война еще не окончена.

Эстебан Колиньяр: - Колиньяр, вы дрались как бог! – первым делом торжественно провозгласит Савиньяк, - Ну, и виконт тоже... как мог, - даже не глядя, бросит он в сторону Валме, коль уж тот тоже здесь отирается, а потом хлопнет Эстебана по плечу, скупо, одним глазом, всплакнёт и скажет, - Вы уж простите меня за вчерашнее. Должен признать, что я самодур и сатрап, а вы – Воин. Как вернёмся в Олларию, вы будете представлены к высшей награде, а днём на плацу – к новому званию. Только не взыщите, но выше полковника дать не могу, а то ведь реникса какая-то выйдет, ежели вы со своим сеньором в одном чине окажетесь, - добавит он виновато и, дабы сгладить неловкость, рявкнет на Валме, - Вы как стоите перед старшим по званию?! Р-равняйсь на него! Смир-рна! То-то же. А вы, господин полковник – вольно. Отдыхайте и развлекайтесь, вы это как никто - заслужили, - и напоследок снова обернётся к виконту, - А вы, как ничто - пойдёте со мной, будете на подхвате. Не то, чтобы Колиньяр всерьёз полагал, что оно так и будет, но всё было настолько НЕ ТАК, что даже слишком. Савиньяк говорил в основном о потерях и сопутствующей рутине, а о главном - Грандиозной Победе, за которую раненые пролили кровь, а убитые отдали жизнь, упомянул как-то вскользь, как о чём-то не особенно значимом. А про его, эстебаново, блестящее в ней участие не упомянул вовсе! Как будто это было не успешнейшее Боевое Крещение, а не самая удачная утренняя фехтовка. А вокруг, не дожидаясь возвращения на стоянку, люди вовсю отмечали Победу. И Эстебана вдруг с непреодолимой силой потянуло туда: к пьяным, ржущим, галдящим, поющим, одним словом – к живым. А ещё он, кажется, понял - откуда тогда в Час Триумфа взялась та отчаянная, звериная тоска. Это незримое, отрезвляюще-ледовитое облако исходило от Савиньяка, а когда он шёл – тянулось за ним мрачным шлейфом. И Колиньяр был готов поcпорить, что трава после его шагов не встаёт. Олень убивал праздник одним своим видом, превращая доброе вино в отражавшуюся тут же на лицах кислятину, а пир в честь Победы - в поминки по павшим. - Демон Печали. Ему б ещё ворона на плечо и ызарга на шляпу, - думал Эстебан, становясь всё мрачнее и ближе к палаткам. А потом он просто исчез - выждал подходящий момент, порскнул в проход и удрал туда, где ключом била жизнь, чтобы стать её центром.

Марсель: Поручение командира пришлось виконту Валме по душе. Возбуждение боя мало-помалу проходило, и чувствовалось, что вот-вот навалится усталость. Не засыпать же ему прямо посреди лагеря? А проехаться по прохладе и потом заняться мирными хозяйственными делами - отличная идея! - Очень жаль, что так получилось с Оскаром, - вздохнул Марсель. - Но живым закусить и выпить будет весьма кстати. С удовольствием исполню ваше распоряжение. Мне достаточно одного спутника, и еще Лово - будет прекрасная компания! Теперь, когда не нужно было таиться от врага, в лагере зажгли несколько костров, и в их свете Марсель быстро нашел и человека, и паса. которых он хотел взять с собой. Через четверть часа они уже выехали из рощи на простор. Яркий огонь, веселый гомон и нестройное пение - все это осталось позади, за черными стволами деревьев. Впереди была прохладная, тихая ночь. Марселю захотелось петь - что-нибудь негромкое и протяжное. Но ни одна подходящая песня на ум не приходила, и Валме ехал молча, поглядывая на звезды над головой, как будто они могли объяснить ему, почему так просто сочетаются в этой жизни пролитая кровь, свежие могилы и горячий, сытный обед.

Лионель Савиньяк: Марсель согласился поехать вперед и подготовить лагерь к возвращению одержавших победу бойцов, и это было очень хорошо. Виконт не только отлично показал себя в бою, но и мог оказать необходимую помощь в нужный момент. Лионель подумал про себя, что Росио не зря назначил его офицером по особым поручениям. Колиньяр же растворился в предрассветной полутьме в той стороне, где бойцы передавали друг другу припасенные фляги с вином и касерой, и откуда раздавались веселые возгласы. Савиньяк не стал звать его назад, это его первый бой и первая победа, пусть отметит. Сам он шагнул в другой проход между палатками, чтобы контролировать то, как сворачивается лагерь. Слишком долго оставаться здесь не стоило. Эпизод завершен



полная версия страницы